Подсекла его косою смерть, раздробила ему жестокими орудиями все косточки, все жилочки. Но, отлетая на небо, поглядел юноша на тело свое, и показалось оно ему, столь прежде любимое, — падалью.
Царица умолкла.
— Я читал эту повесть, — сказал Василий Иванович.
— Никогда! Никогда не отрешусь я от моего, данного мне Господом тела, от моего образа, от любви, пребывающей в душе моей! — Царица говорила, сверкая глазами на Годунова, надеялась: передаст наушник царский своему господину.
Годунов хмыкнул, высыпал из ладони семечки на голову служанке и вдруг схватил ее за бедра:
— А ведь это в тебе брякает да звенит.
Задрал юбку, запустил обе руки между ногами, снял со своего пояса нож и, хохоча, срезал увесистый кожаный мешочек, набитый деньгами.
— Ишь где пристроила!
Поглядел наглыми глазами на царицу. Сделал к ней движение, а может, это только так показалось Василию Ивановичу.
— Не смей! — крикнул князь, хватаясь за кинжал. — Не прикасайся к государыне!
Годунов изумился, но не злоба — почтительность появилась в его взгляде.
— Ладно, — сказал он, взвешивая на руке мешочек. — Не пустые к Богу собрались.
Ухмыльнулся, поглядел вопросительно на Василия Ивановича и кинул мешочек служанке.
— А я еще сказочку знаю! Жил-был скряга. Услышал: смерть стучит. Открыл скорей сундук, давай золото глотать. Тут смерть в избу и вошла. Стали скрягу отпевать. Читает ночью дьяк псалтырь, вдруг нечистый явился в человеческом образе. Говорит: давай трусить старика. Золото, дьячок, тебе, а мешок мой.
Годунов хохотнул, погрозил пальцем служанке.
— Помни сказочку! Смотри, не обижай царицу. Сбежишь с деньжонками, под землей найду.
Все перевернул! Получилось, что о царице пекся. Тут уж Василий Иванович поглядел на Бориса Федоровича, и тоже почтительно.
Обратно скакали верхами, говорили при боярских детях не много.
В Москве же, прощаясь, Годунов шепнул князю:
— Красивая была Анна Васильчикова! До чего же короткая любовь у нашего царя! Короче заячьего хвоста!
Подождал, что Шуйский скажет, да Шуйский промолчал, как всегда.
21
Целую неделю площадь перед двором князя Мстиславского оставалась пугалом для всей Москвы. Если кого и утешили новые казни, так одних только пострадавших от злодеяний Васьки Умного, сыскной собаки царя, от происков князей Тулуповых…
Казнил Иван Васильевич своих, остатки опричнины. Но много чужой беде не нарадуешься — род князей Тулуповых-Стародубских был вырублен с корнем. Поместья князя Бориса Давыдовича царь пожаловал бедному своему родственнику, брату царевны Ирины, — Борису Годунову.
И вдруг головы собрали, останки погребли, площадь вымыли, вымели. Царь собрал не просто Думу, но Земский собор. На первом заседании объявил, что собирается взять у монастырей и церквей все их сокровища, ибо не на что воевать. Окончательная победа в Ливонской войне близка, нужны последние усилия, иначе все прежние затраты, пролитая кровь пойдут прахом.
Царю возразил архимандрит Симоновского монастыря Иосиф. Казна монастырей состоит из вкладов многих поколений всего русского народа. Часть этих вкладов можно отдать, но если великий государь возьмет все, он оставит в нищенстве не только храмы и монастыри, а саму Русь.
Иван Васильевич, выслушав Иосифа, снял с головы венец и, поднявшись с трона, положил венец на стол, рядом с другими венцами многих своих уделов и царств.
— Мне прискучило быть государем над столь злокозненными подданными, — сказал Грозный, лицо его посветлело, он словно ношу с себя скинул. — Только и жди измены, а иные готовы покуситься на саму жизнь Божьего помазанника. Всякому моему слову противятся, на всякое царское дело ропщут. С отроческих, с нежных лет всякий день мой отравлен дуростями, упрямством, воровством великих людей и низких. Довольно с меня! Поцарствовал. Вот мой сказ священству и всем земским людям. Оставляю за собой и за царевичем Иваном Ивановичем единственную корону Великого князя Московского, остальное пусть возьмет себе Семион Бекбулатович. Он внук хана Золотой Орды, мудрого Ахмата, который при деде нашем, великом государе Иване III Васильевиче, владел всею Русской землей. Любите и жалуйте, судите и рядите, а я — на покой. Пошли, Иван Иванович.
Земский собор, еще далеко не полный, — не все приехали из далеких городов, из лесных, за горами и реками, обителей, — погрузился в изумление и ужас от новой царской игры, ибо никто не поверил Ивану Васильевичу.
Собор молчал, и странно было слышать топотанье ног уходящих и резкий постук царского костяного посоха.
Князь Василий Иванович, будучи царским оруженосцем, уходил вместе с людьми царя. Иван Васильевич сказал свое слово с такой горечью, с такой усталостью в голосе, что князь не только не посмел усумниться в истинности сказанного, но и растерялся: что же теперь будет?
А вышло так, как и задумал изощренный в коварстве внук византийской принцессы Софьи Палеолог.
Пока бояре и дворяне судили да рядили, а митрополит Антоний увещевал архиереев и священство не мешаться в мирские дела, Иван Васильевич, с малыми пожитками, выехал из Кремля и устраивался на Арбатском дворе. Все кареты были оставлены новому великому князю, и ездил Иван Васильевич теперь в телеге. Не на бархате, как бывало, а словно простой смертный, на охапке сена.
Народ дивился, мудрые Богу молились.
Наконец, собравшись с духом, бояре и дворяне, часть священников во главе с протопопом Архангельского собора Иваном подали Ивану Васильевичу несколько сословных челобитий и грамоту от всего Собора. Много было там слов, но разъярило царя сказанное не в бровь, а в глаз: «Не подобает, государь, тебе мимо своих чад иноплеменника на государство поставляти». Грозный услышал от Земства то, чего и в Пыточном дворе не мог выколотить: народ чаял видеть на престоле не отца, а сына! Не Ивана Васильевича — Ивана Ивановича.
И ударили колокола московских церквей. Был тот звон праздничный, а начало ему подал колокол Соборного Кремлевского храма Успения Богородицы.
— Что за Пасха по осени? — удивлялись люди малосведущие.
— Царя на царство венчают!
— Неужто Иван Васильевич помер?
— Помилуй Бог! Иван Васильевич жив-здоров, а на царство венчают Семиона Бекбулатовича.
— Татарина?!
— Татарина.
— Так мы теперь татаре будем?
На это сведущие люди вразумительного ответа дагь не умели.
— На все Божья воля!
Торжество в Кремле совершалось не шуточное.
По красному бархату провели Семиона Бекбулатовича от царского дворца до Успенского собора с великим почетом. Впереди несли Животворящий Крест, с частью Древа от Креста Иисуса Христа. Сей Крест был прислан вместе с царскою шапкою и прочими регалиями василевса Византии Константина Мономаха для венчания на великокняжеский киевский стол князя Владимира Всеволодовича. Регалии те: золотая цепь, бармы да сердоликовая чаша римского кесаря Августа. Константин Мономах был дедом Владимира Всеволодовича по матери. Возложив на себя регалии багрянородных правителей Византии, венчавшись царьградским венцом, князь Владимир Всеволодович был наречен Мономахом. Ибо соединился с багрянородными многими узами: кровью, фамилией, таинством венчания, царской шапкой, Животворящим Крестом, порфирой и возложением на плечи и на грудь символов царской власти.
Государь Иван Васильевич венчал Семиона Бекбулатовича вместе с митрополитом Антонием.
Вот так же хлопотал лет семьдесят тому назад великий государь Иоанн III Васильевич Грозный. (Из Грозных он был первым.) Внука своего Дмитрия на царство венчал. Рассердился на царицу Софью, принцессу византийскую, на сына Василия опалу наложил… Из-за этого венчания бедный князь Дмитрий всю жизнь просидел в тюрьме.
Всегда и во всем покорный митрополит Антоний новой затее не противился. Совершил венчание по древнему византийскому правилу. Семиона Бекбулатовича обрядили в соборе в царские ризы, возложили на плечи бармы, надели на грудь золотую цепь, увенчали голову шапкой Мономаха, помазали миром — и царь готов.