«Смотрит тучка в вешний лед...» Смотрит тучка в вешний лед, Лед ее сиянье пьет. Тает тучка в небесах, Тает льдина на волнах. Облик, тающий вдвойне, И на небе и в волне, — Это я и это ты, Оба – таянье мечты. «Упала молния в ручей...»
Упала молния в ручей. Вода не стала горячей. А что ручей до дна пронзен, Сквозь шелест cтpyй не слышит он. Зато и молнии струя, Упав, лишилась бытия. Другого не было пути... И я прощу, и ты прости. «Ты поклянись, – она его просила...» «Ты поклянись, – она его просила, — И верен будь тому, что изречешь, Что этой песни – в ней большая сила — Ты никому, как мне, не запоешь. Не запоешь, когда ко мне на смену Придет другая с новой красотой, И я утрачу прелести и цену Перед твоей окованной мечтой. Другие песни пой, коль запоются, Кому, и где, и как – мне вс равно. Но .лишь бы этой песне вновь проснуться И повториться не было дано. С меня писал ты, я тебя ласкала, Я, я низала нити чудных снов, Я с нею вместе чувством трепетала... Спускала с плеч последний свой покров. Та песнь моя! вся, вся без исключенья...» Он клятву дал... и наконец запел, Когда в час смерти, в облике виденья Ее он вновь пришедшую узрел. Лезгин Свершивши раннюю молитву, Пока проснется генерал, Старик-лезгин кряхтит и чистит Полуаршинный свой кинжал! На лезвии, в сияньи солнца, В наседках букв – Корана стих; Старик как будто видит что-то В клинке, сквозь пальцы рук своих... Из-под папах в кустах – винтовки По русским целятся войскам... Вон дымки выстрелов, вон пушки, Вон генералы, вон – имам!.. Дымится дуло пистолета, Лезгин сует его в кабур, Глядит: на этот раз удача — Упал и корчится гяур... Спешат в аул... Победа, радость! Там блеск чарующих очей, Там – вин холодные кувшины, Там песни старых узденей... Кинжал дрожит... Другие виды... И длинный ряд живых картин... Перед лицом воспоминаний Расхорохорился лезгин! Забыл, что больше нет Кавказа, Нет тех времен, нет тех людей! Явились в жизнь ключи Боржома; Есть нефть, но нет жрецов огней! Клокочет жизнь неудержимо, Бушует сердце старика... Но вдруг – звонок, – мечты исчезли От генеральского звонка! Кинжал в ножнах. Собравши платье, Лезгин торопится служить И к генеральской папироске Подносит спичку закурить! Раут И раут был блестящ! Вся зала Сияла множеством огней... Владыкам бирж и капитала И представителям властей — Повсюду лживые приветы, Пожатья рук, любезность слов, Недобрых взглядов рикошеты, И блеск эмалей орденов... А с женских плеч в лучах пылали, Стремясь былое наверстать, Алмазы, что в земле лежали И утомились света ждать... Казалось мне – певцов эстрада, В цветах и искрах хрусталя, Плыла, как некая громада, Как яркий призрак корабля! И к этим людям всякой власти, Будя их мысли и сердца, Сквозь листья пальм, как бы сквозь снасти, Благовестила песнь певца. Звучит мечтательная лира, С ней заодно звучат слова, И блещет свет иного мира Сквозь их живые кружева. О! Сколько было тут химеры, Как он кичился – нищ и наг, — Как перерос свои размеры Пустых людей ареопаг. А пестун вечного значенья, Глашатай чувства всех времен, Певец, – ведь он для развлеченья За деньги петь здесь приглашен! Они ему рукоплескали, И титулованный мирок Сплеча оценивал скрижали, Которых и прочесть не мог... Тут вечное ничтожным стало, Атланта с ног сшибал пигмей... Корабль! Корабль! Отдай причала И уплывай – скорей, скорей... В аббатстве Сен-Дени А! Вот он наконец, дворец успокоенья, Хранитель царственных могил, Где под двойной броней гранита и сомненья Лежат без прав и даже без движенья Властители народных сил. Какая высота! Крепки и остры своды, Под ними страшно простоять, И если из гробов в короткий час свободы Встают покойники на призывы природы И тянутся, – им есть где погулять. И сыро и свежо. Темны углы собора, По ним и чернь годов, и копоть залегла, А в куполе вверху, свободны от надзора, Сошлись на долгий спор, на подпись приговор И шепчутся прошедшие дела. За перспективою мельчая, умаляясь, Стоят ряды готических столбов; В цветные стекла радугой врываясь, Свет вечера играет, расстилаясь Дорожками узорчатых ковров. Одеты мрамором, в чехлах, под вензелями, Гробницы королей прижались к алтарю, Лампады теплятся спокойными огнями, Храм населяется вечерними тенями, И сонный день приветствует зарю. Что, если бы теперь, по воле провиденья, Из-под гранита проросли Прошедшие дела, как странные растенья, И распустили бы во имя сожаленья Свои завитые стебли? Что, если бы теперь каменья засквозили Зевнули рты готических гробниц, И мертвецов коронных обнажили, И тихим светом осветили Черты, как смысл, отживших лиц? Вы жили, короли, вас Франция питала, Чудовищная мать чудовищным сосцом, Веками тужилась, все силы надрывала, От вас отплаты, службы ожидала — Вы отплатили каждый мертвецом. Скажите, короли: под мехом багряницы Пришлось ли вам хоть раз когда-нибудь На площади взволнованной столицы Средь торжества, с парадной колесницы По-человечески вздохнуть? Пришлось ли вам хоть в шутку усомниться В себе самом, смотря на пышный двор, Могли ли вы слезой не прослезиться, Могли ли сердцу не позволить биться, Когда рука черкала приговор? Был светлый день, – оков перегоревших Народ не снес, о камни перебил И трупы королей своих окоченевших, В парчах и в золоте истлевших, Зубами выгрыз из могил. Был мрачный день, – народ остановили, Сорвали шапки с бешеных голов, Систематически и мерно придушили, А трупы королей собрали и сложили В большую кучу в склеп отцов. И я бы мог, спустившись в склеп холодный, Порыться в куче тех костей И брать горстями прах негодный, Как пыль дорог, как пыль дорог – свободнный, Давно отживших королей. И в этой-то пыли, и в этом сером прахе Смешав Людовиков с Францисками в одно, Лежат династии в молчании и страхе Под вечным топором, на бесконечной плахе, И безнадежно и давно. И всякий рвет и рубит то, что хочет, Своим ножом от королевских тел; Король-мертвец в ответ не забормочет, Когда потомок громко захохочет Над пустотой происшедших дел. Темно. Очерчены неясными чертами, Белеют остовы готических гробниц, Лампады теплятся спокойными огнями, А у меня скользят перед глазами Немые образы без лиц... |
