Бекетов кивнул. Кравцов вызвал Гордеева, велел договориться с отцом Василием и сообщить время службы казакам на постоях и на выгоне.
Рыжий остановился возле дяди.
— Мне теперь к брату можно?
— Ступай, Семен.
Он вышел первым. Я попрощался с начальниками и направился к дому.
Саша открыла калитку еще до того, как я поднял руку. Видать, ждала, поглядывая на улицу.
— Андрей.
Я успел только поставить ранец, как из конуры возле дома выскочил Амур. Обогнал Сашу, кинулся ко мне и, встав на задние лапы, уперся передними мне в ногу. Я наклонился погладить его, а он тут же принялся облизывать мою ладонь, виляя хвостом так, что мотало весь зад туда-сюда.
— Здорово, Амурчик. Заждался?
Потрепал его за ушами, почесал шею. Пес довольно зажмурился, но стоило мне убрать руку, как он снова потянулся следом за мной.
— Амур, дай хоть мне-то его обнять, — сказала Саша.
Я засмеялся, осторожно опустил его передние лапы на землю и выпрямился. Саша тут же обняла меня, а Амур остался тереться возле наших ног. Я прижал ее к себе и поцеловал. Саша провела ладонью по моей спине, потом отстранилась.
— Целый?
— Целый, Сашенька.
Я положил ладонь на ее округлившийся живот, да так и замер.
— А вы тут как?
— У нас все хорошо. Степан Анисимович передавал от тебя телеграммы. Хорошо, что у нас теперь телеграф в станице есть, я хоть не так переживала, — сказала она, а у самой по щеке стекла слезинка.
Жена снова прижалась ко мне. Я держал ее и смотрел через плечо на наш двор. Возле порога лежали ее снятые башмаки. В открытой двери виднелся край стола. До чего же мне не хватало всего этого.
— В дом пойдем, — сказала она наконец. — Или ты опять?
— В этот раз надолго, имеется приказ остаться в Лончаково.
— Спаси Христос, Андрюша, — еще раз прижалась она к моей груди, — тогда сейчас умоешься и поешь. А про остальное потом расскажешь.
В горнице я снял оружие, убрал винтовку. Саша подала полотенце. Пока я умывался, она принесла миску тушеной картошки грибами, и хлеб. Я подошел к столу, перекрестился на образа, после чего достал из ранца завернутую фотокарточку.
— Это тебе.
Жена развернула бумагу и подошла к окну.
— Вот в Камне по случаю сделали.
Саша поднесла карточку ближе. Большим пальцем осторожно провела по белому краю, не касаясь изображения.
— Все серьезные такие. А ты один хохмишь!
— Дык просто я тогда представлял, как ее тебе покажу.
Саша подняла на меня глаза, снова обняла и поцеловала.
Она положила карточку на стол и села рядом. Пока я ел, расспросила про дядю, про Ильку, потом вернулась к тому, надолго ли нас отпустили. Я рассказал все, что мог: сотни идут обратно, Аркадий Игнатьевич поедет к Корфу на «Сунгаче», а мы остаемся дома.
— Только не уходи снова без весточки, Андрей.
— Постараюсь сообщать, как получится.
— Мне все рассказывать не надо. Хотя бы просто, что жив.
Я накрыл ее руку своей.
— Обещаю, Сашенька.
Она придвинулась ближе. Некоторое время мы сидели, не разговаривая.
Потом Саша посмотрела в мою опустевшую миску.
— Наелся?
— До отвала, — улыбнулся я, — благодарствую.
— Тогда пойдем за мной.
Она улыбнулась, поднялась, взяла меня за руку и потянула из-за стола. Я пошел следом, но у двери спальни вспомнил про молебен.
— Сашенька, погоди. Скоро молебен будут служить.
Жена остановилась и повернулась ко мне.
— Какой еще молебен?
— Обе сотни сегодня собрались Господа поблагодарить, что вернулись живыми. Завтра казакам снова в дорогу, вот батюшка их и благословит. Все к храму пойдут.
Саша посмотрела на меня, потом на открытую дверь.
— Вот же вовремя ты вспомнил.
Я обнял ее. Она вздохнула, уткнулась лбом мне в грудь.
— Поблагодарить надо, — сказала уже тише. — Я сама сколько молилась, чтобы ты домой вернулся.
— Вместе пойдем?
— Пойдем. Только после службы сразу домой. Без твоего «я к дяде на минутку».
— Сразу домой.
— Смотри у меня, Андрей! Я месяц ждала. Теперь пусть дядька…
Я поцеловал ее, и мы вернулись к столу. Саша снова взяла фотокарточку, а я сел рядом и обнял ее за плечи.
Первый удар колокола донесся через открытое окно. Глубокий, протяжный звук прошел над дворами и долго не смолкал. Мы оба прислушались. Следующий удар прозвучал, когда первый почти затих.
Саша положила карточку на полку подальше от края, поправила платок. Я взял папаху, и мы вышли.
У калитки она придержала меня за руку. К большому колоколу присоединились малые. Частые светлые удары перебегали один за другим, между ними ровно отзывались колокола побольше, а над всем этим снова и снова поднимался густой низкий гул.
Я стоял и слушал. Прежде наш колокол было хорошо слышно у часовни, а теперь звон шел над всей станицей, над выгоном и разливался над Уссури.
Саша перекрестилась, и я тоже.
— Красиво как звонят! — Сказал я.
— Теперь у нас каждый раз к службе так народ собирается. Кто работу закончит раньше, еще постоит бывает, послушает.
Мы пошли к храму. С выгона подходили казаки, уже умытые, оправившиеся с дороги. На звоннице я разглядел Филиппа. Часовенный служитель перебирал короткие веревки малых колоколов, а рядом у большого стоял Моренченко. Саня тянул веревку, прислушивался и ждал следующего удара, поглядывая на Филиппа.
Возле поворота нас окликнула баба Серафима. Она шла с Нюркой и Петром Дорохиным, но, увидев меня, оставила их и подошла сама.
— Андрюшенька, с возвращением. Дай хоть обниму тебя.
Серафима прижала меня к себе, потом взяла за руки.
— Ну, слава тебе, Господи. Теперь и Сашенька отдохнет, а то все к воротам прислушивалась. Заходите к нам, как отоспишься.
— Зайдем, бабушка.
Петр пожал мне руку. Нюрка поздоровалась, улыбнулась и обняла Сашу, потом подхватила Серафиму под локоть. Дальше пошли вместе.
Перед храмом уже стоял стол под чистой скатертью. На нем лежали крест и Евангелие.
Денис Иванович Огородник поправлял книгу на аналое. Увидев меня, кивнул и протянул руку. Я подошел, поздоровался.
— Ну, дома нынче, Андрей?
— Дома, Денис Иванович.
— Добре, становись к своим.
Саша остановилась возле тетки Поли. Та обняла меня, погладила по щеке и тут же подтолкнула к остальным.
— Опосля поговорим, Андрей. Вставай, уже начинают.
Возле Пелагеи Александровны стояли Акулина Никитична с Татьянкой. Олег придержал сестренку за плечо, когда та опять потянулась ко мне. Я подмигнул ей и прошел к товарищам.
Рыжего я нашел возле Ильки. Семен смотрел на дверь храма.
— Нашел брата?
— Да я сразу сюда пошел. А мне сказали: готовится к службе. Он там, за дверью. Соваться не стал.
Рыжий поправил и без того ровно лежавший ворот.
Колокола смолкли. Над станицей еще держался их гул, когда Филипп спустился со звонницы и поспешил к храму. Моренченко сошел следом, подошел к нам и встал возле Ильки.
Перед нами разместились Овсянников, Бекетов и Огородник. Кравцов отошел ближе к Аркадию Игнатьевичу. По обе стороны стояли четыре взвода сотни, рядом с ними станичные казаки. Албазов с Завьяловым проследили, чтобы у стены оставался проход, затем тоже заняли свои места. Юдинцев подошел последним и остановился неподалеку от дяди.
Отец Василий вышел из храма. За ним Филипп нес книгу. Светлая ткань облачения шевельнулась на ветру, рыжая борода окладисто стелилась на груди. Батюшка остановился у стола.
Обе сотни разом сняли папахи, следом обнажили головы и остальные станичники. Папахи взяли в левые руки, придерживая перед грудью, чтобы правая оставалась свободной для крестного знамения. Я прижал свою к чекменю и перекрестился.
Семен стоял рядом. Левой рукой держал папаху у груди, правой осенил себя крестом и опустил ее. Все это время он не сводил глаз с брата.
Священник начал молебен. Ему ответили певчие, Огородник подхватил, за ним запели остальные. Я пел вместе со всеми.