Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я прикинул дорогу. Камень-Рыболов, потом, может статься, Владивосток. Домой опять получалось совсем не скоро.

К вечеру Зорин подтвердил показания и расписался.

Урядник сказал, что поутру будет почтовый катер из Хабаровки, уходить нам предстояло на нем.

Пока мы готовились к выходу в Камень-Рыболов, караульный передал, что Зорин просит Аркадия Игнатьевича зайти.

— Говорит, вы знаете, о чем.

— Андрей, прихвати бумаги и карандаш, наверно, что-то еще хочет доложить.

Приказчик ждал у стола. Увидев нас, поднялся, дядя велел ему сесть. Караульного оставили за дверью.

— Я о просьбе своей, — начал Зорин. — Вы обещали выслушать, когда помогу.

— Слушаю.

— Все, что знал, я сказал. Про вашего человека тоже сознался. За Кулешова прятаться не собираюсь, сам распоряжался.

— Это я помню.

Зорин потер ладонью шею.

— Вы ведь понимаете, что меня ждет. Служил, знаю. Суд, потом казнь.

— Время покажет, Павел Савельевич.

— Да не о прощении прошу. Дайте еще одно письмо родным написать. В Камне-Рыболове передадите, адрес у вас есть.

Я достал бумагу и карандаш. Зорин поблагодарил, после чего опустил глаза в пол и долго молчал.

— Дайте мне самому закончить. Я ведь хоть и в отставке, но офицер. Не хочу, чтобы сыновья вспоминали своего отца с позором.

Я посмотрел на дядю. Он стоял у стола и долго не отвечал.

— Ничего больше не утаили? — спросил наконец.

— Все сказал. Сейчас что уж скрывать.

Аркадий Игнатьевич достал револьвер, вынул из барабана все патроны, кроме одного, и положил оружие на стол.

— В нем один патрон. Письмо передам.

Зорин посмотрел на оружие, потом на дядю.

— Благодарствую, Аркадий Игнатьевич.

Мы вышли в сени. Дядька предупредил караульного, чтобы тот без его приказа не входил.

Мы стояли во дворе и ждали. Прошло минут двадцать, когда в комнате раздался выстрел.

Караульный бросился к двери, но Аркадий Игнатьевич уже поднялся на крыльцо, и я вошел следом.

Зорин завалился набок возле стола. Револьвер лежал на полу у опущенной руки. Дядя проверил пульс, выпрямился и некоторое время смотрел на него.

На столе осталось сложенное вдвое письмо.

Глава 12

Вот и приплыли

Я забрал письмо и протянул Аркадию Игнатьевичу.

— В Камне передадим, — сказал дядя, убрал его во внутренний карман, и поднял с пола револьвер.

Тело Зорина оставалось в Графской. С атаманом дядя договорился, чтобы оформили как попытку побега. С собой мы забирали только показания приказчика и последнее письмо его семье.

Утром двадцать третьего мая к пристани подошел почтовый катер из Хабаровки. Лошадей оставили в Графской, а сами с вещами и тремя пленными спустились к реке.

У сходней нас встретил капитан Павел Иванович Лаврентьев. Дядя предъявил ему особое предписание за подписью Корфа, согласовал остановки и велел внести нас в судовую роль под нашими вторыми именами.

Для пленных отвели закрытое помещение на корме. Кулешов задержался возле двери, когда капитан назвал его по имени и отчеству, после чего опустил голову и прошел дальше, уже под конвоем.

Свои размещались как придется. Фараон распределил смены, Костя с Кремнем первыми заступили к пленным.

— До Камня попутчиков брать не будем, — договорился Фараон с капитаном. — На остановках посторонних на палубу не пускать. Если кому потребуется поговорить, то общаться будет с берега.

Когда Графская осталась за кормой, Лаврентьев подошел к нам.

— Аркадий Игнатьевич, за что Кулешова Егора арестовали? Я его давно знаю. Грузы для него возил, на пристанях было встречались.

— По делу о поддельных кредитных билетах он проходит. Так что вы бы тоже проверили свои расчеты, коль работали вместе. Возможно, и у вас фальшивки имеются.

— Вот ведь как. А с виду человек основательный. Платил всегда в срок. Спасибо, что сказали.

— Команду предупредите, чтобы к задержанным не совались. Понадобится им что — наши передадут.

Капитан обещал предупредить.

Шли против течения. За бортом медленно проплывали зеленые берега, вытащенные и привязанные лодки, станицы с вытянутыми вдоль реки огородами. Возле изгородей женщины рыхлили землю, ребятишки таскали воду, готовились к посадкам. Дальше, за крышами, зеленели полосы яровых. На выгонах уже пасся скот.

У одной пристани чинили лодку, перевернутую днищем вверх. Мальчишка, подававший инструмент, побежал к воде поглазеть на нас, но его тут же вернули окриком.

Я бы сейчас охотно с конюшней своей повозился. Перед отъездом только и успел о ней поговорить. А дома дел скопилось в век не разгрести.

У гольдского селения на жердях сушились сети. Женщина выгружала из узкой лодки рыбу, мальчишка придерживал лодку за нос. Илька долго смотрел туда, после чего спустился сменить Кремня.

На пристанях принимали почту и дрова. Пока команда грузилась, мы держались возле сходней. В свободную смену спали, устроившись на вещах. За эти двое суток я наконец более-менее отдохнул.

У входа в Сунгачу пришлось сбавить ход. Небольшой буксир стоял поперек протоки, а за ним, ближе к песчаному берегу, виднелась груженая баржа. Ее нос заметно поднялся из воды. На палубе махали руками, показывая нашему капитану, с какой стороны подходить.

Лаврентьев велел остановить машину и окликнул буксир.

— Давно сели?

— С утра! Носом прихватило, думали, сдернем. Только хуже вышло.

— А чего ж вы ее на берег тянете? Там глубже не станет!

На барже откинули край брезента. Под ним оказалась небольшая храмовая глава в обрешетке. Рядом, на подкладках, лежали закрепленные колокола и замотанный в рогожу крест.

— Осторожней только! — крикнули с буксира. — Груз церковный. В Лончаково идем, для нового храма!

Семен придвинулся ко мне.

— Слыхал? Наше везут.

— Епархиальное распоряжение! По благословению владыки Гурия отправлено! — добавил перевозчик, отвечая на вопрос Лаврентьева.

— Ну, теперь у Васьки даже колокола будут, — сказал Рыжий. — Ему бы еще нас дождаться.

С буксира спустили лодку и промерили воду. Лаврентьев подвел катер сбоку, к глубокой воде. Аркадий Игнатьевич разрешил помочь со снастью. Костя с Кремнем остались у задержанных, Илька следил за берегом.

Мы с Семеном и Фараоном приняли поданный конец. Пока матросы крепили его, с буксира снова закричали:

— За нос сильно не дергайте! Обрешетка ходит!

— Так закрепите! — отозвался Лаврентьев. — Не мне же к вам лезть!

Пока на барже проверяли крепления, Рыжий посмотрел на колокола.

— Как бы до Лончаково довезли. А то такие умельцы, не дай бог, еще баржу где-нибудь на реке перевернут.

В первый раз баржа едва шевельнулась. Лаврентьев убрал ход, велел вытравить снасть и изменил положение катера. Буксир удерживал корму баржи от разворота, пока мы снова тянули ее нос на глубокую воду. Вода возле борта помутнела, но баржа осталась на песке.

После третьей попытки она медленно поползла боком. Ее нос опустился, канат ослаб. Лаврентьев остановил машину и потребовал выбирать слабину.

Пока убирали снасти, дядя попросил у меня карандаш. Написал Степану Анисимовичу, что все мы живы, следуем дальше по службе и пока задерживаемся.

Записку передали капитану буксира. Тот пообещал отдать лично в руки атаману. Вскоре баржа потянулась к Уссури, а наш катер пошел вверх по Сунгаче.

После следующей остановки я сменил Семена у пленных. Кулешов лежал на лавке, китаец сидел, вытянув больную ногу. Морита попросил позвать Аркадия Игнатьевича.

— Мне нужно сделать заявление. Если здесь писать нельзя, я прошу вывести меня к столу.

Японца вывели на палубу и посадили возле рубки, где можно было устроиться с бумагой.

— Напоминаю вам восьмую статью Симодского трактата, — начал Морита. — Японский подданный в России должен быть судим по законам своей страны.

— Арест эта статья допускает, — ответил дядя. — А кому вас судить, не вы будете решать. Говорите, о чем заявить хотите.

31
{"b":"982695","o":1}