Под навесом стало тише. Векшин теперь пытался говорить шепотом, но и тот у него срывался на верещание.
— Я расскажу. Все расскажу. Только не надо больше…
— Молчи.
Дядя подошел к нему вплотную. Портной зажмурился.
— На меня смотри, Игнат.
Векшин открыл глаза.
— Каждого, кто с вашей школой связался, найду. Кто прятал, кто дорогу показывал, кто имена носил. Всех. На такие же красные полосы распущу. Ни одного не забуду.
— Я знаю, кому он… Я покажу…
Я подался вперед.
Ну давай же, гнида. Говори.
— Мне от тебя уже ничего не надо.
Портной продолжал шевелить губами. Дядя отвернулся от него, не дослушав.
Я смотрел на Аркадия Игнатьевича и все ждал, что он потребует повторить. Ведь за этим мы в ночь и вышли. Чтобы узнать, кто наших людей по одному вырезает. Портной уже готов был говорить.
Но дядька больше ни о чем не спросил.
Когда все закончилось, Векшин сидел между двумя изуродованными телами. У обоих были отрезаны уши и носы, местами сняты лоскуты кожи. У связного сползла повязка.
Портного трясло. Он пробовал убрать ноги с мокрых досок, но не мог их подтянуть. Из открытого рта вырывался сип. Даже закричать у него уже не получалось.
Илька вернулся к колее. Семен передал ему наблюдение, подошел к навесу и остановился рядом с Фараоном. Оба молчали.
Дядя смотрел на портного.
— Фараон, этих двоих в тайге за ноги повесьте. Срежьте лоскуты с тех ящериц размалеванных и в рот этим вложите. Пусть ихняя кодла тоже сигнал получит.
Ракитин перевел взгляд на убитых.
Я вспомнил холодную при лечебнице. Там лежала четверка размалеванных, помню разрисованную руку, торчавшую из-под холстины.
Векшин задергал головой.
— Я… я…
Дядя не слушал. Развернулся к своим, поднял голову, и теперь я увидел его лицо.
Кровь была на щеке, на подбородке. Руки тоже в крови. Кожаный фартук прилип к голому телу, на голове сидела моя папаха. И ведь только вчера эти руки заботливо поправляли на мне одеяло.
Аркадий Игнатьевич посмотрел на Фараона. И обычным, совсем спокойным голосом сказал:
— Этого ублюдка отпустите…
Глава 7
Школа убийц
— Не отпускайте меня! — прохрипел Векшин, когда Семен наклонился к нему. — Ради Бога, не отпускайте! После вашего послания меня убьют.
Рыжий повернулся к Аркадию Игнатьевичу. Портной продолжал умолять, с трудом произнося слова сорванным голосом:
— В холодную посадите, куда угодно. Только не гоните, Христом Богом прошу. Я все расскажу, все, что знаю.
Аркадий Игнатьевич повернулся к нему.
— Про приказчика и целковый я уже слышал, Игнат.
— Врал я! — Векшин перешел на блеющий плач. — Давно я с ними. Больше десяти лет. Я скажу, откуда про ваших людей узнал, где бумаги спрятаны. Все покажу. Только оставьте здесь. Дети у меня, они же сиротами останутся, ради них прошу!
Дядька молчал, и я уже опасался, что он опять отвернется.
— Рыжий, оставь его пока тут, под присмотром, и воды дай, — распорядился Аркадий Игнатьевич и снова посмотрел на Векшина. — Живи пока.
Дядька зашел к нам за перегородку, снял папаху и стянул фартук. Наклонился над ведром воды, которое принес Костя.
— Фараон, после похорон поедешь с Костей. Сначала в холодную, потом исполните то, что я велел. На обратном пути заберете этого пленного с тремя точками.
Ракитин подошел ближе.
— Доктор может не отдать.
Дядька надел рубаху, достал из своего саквояжа бумагу. Писал, положив лист на раскрытый блокнот, потом подписался и передал Фараону. Указал пальцем на нижние строки:
— Атаману и доктору передашь. Пусть окажут содействие: дадут доступ к задержанному и пустят в холодную. Заодно забери все, что казаки по фальшивкам выяснили.
Дядя вытащил второй лист бумаги.
— Это послание тоже через атамана передай. Пусть отстучат в Лончаково, на имя Кравцова, надо сообщить чтобы не всполошились от смерти Андрея, Саша у него непраздна, не дай бог весть дойдет…
Дядя долго что-то писал, потом сложил письмо и отдал Фараону.
Ракитин убрал бумаги.
— Но сперва с Кедром проститься надо.
На похороны со всеми хлопотами и дорогой ушло часа четыре. Костя купил у станичного плотника готовую домовину, договорился насчет могилы на кладбище за станицей и пригласил батюшку.
Кедра обмыли, одели в чистое и уложили в гроб. Семен простился с ним перед отъездом, и остался караулить Векшина, а мы повезли товарища на кладбище, объехав станицу лесной дорогой.
Возле могилы причитали две старухи-плакальщицы, но когда батюшка начал отпевание, смолкли.
После отпевания мы простились с ним, закрыли домовину и опустили в могилу. Бросили по горсти земли, потом взялись за лопаты. Поставив деревянный крест, постояли еще немного и вернулись на стоянку.
У навеса Фараон с Костей уложили на подводу два завернутых тела. Ракитин проверил, чтобы руки убитых не выглядывали из-под ткани, сел рядом с Костей. Подвода скрылась между деревьями, и вскоре скрип колес затих.
Я вернулся за перегородку. Кремень ушел на наблюдательные пост, через два часа я должен был его сменить.
Дядька сел на бревно напротив портного.
— Сними с него повязку, — обратился он к Семену.
— Теперь рассказывай, Игнат. Сколько лет ты знаешь этого связного?
Векшин кашлянул, огляделся и начал свой сбивчивый рассказ.
— Я больше десяти лет на них служу. Поначалу-то и не знал, во что лезу. Заказ чужой принять, сверток придержать до приезда, да так по мелочи всяко. В основном за людьми пришлыми смотрел. Появится новый покупатель — велят сообщить. Чего тут такого? У меня люди всякие бывают.
— Бывало, год от них никого, а то и два. Думаешь, все, забыли. Живешь себе, работаешь. Потом опять стук в дверь. Другой уже человек от них приходит, про тебя все знает, и дела твои из прошлого.
— И так больше десяти лет?
— Больше, — подтвердил Векшин.
— Платили исправно. С тканью помогали, долги закрывали. Случалось, купец расчета не дает, а после их разговора сам приносит. Я еще благодарил, дурак. Потом сукно предложили взять, крупную партию. Хорошее, дешево. Взял, часть пустил в работу, часть продал. А оно чужое оказалось.
Векшин притих.
— Догадывался?
— Да кто ж хорошее сукно за такую цену отдаст, — выдавил портной. — Только я думал, что это их сукно. Мало ли откуда взяли.
— Значит, понимал уже все.
— Они это дело в ход не пустили, да только потом пришли и показали расписку мою. Сказали, коли не договоримся, все наружу вылезет: и хозяин того сукна, и бумаги, и свидетели. А меня — на каторгу. Вот после того на крючок и посадили. А мне куда деваться, детей кормить надо. Да я еще и в их делах замаран был.
— Когда нас у лазарета вынюхивал, чего о детях-то не подумал? Мы же могли тебе просто башку прострелить.
— А у меня другого выбора нет. Куда ни крути, либо вы, либо они. Я же не отпираюсь, знал, что дурное дело. Но сам за нож не брался.
— Игнат, мне этого мало.
Дядька говорил спокойно, держа в руке свой тесак. Портной затараторил:
— Они таких, как я, эрму называют. По-нашему — глаза и уши. Занимаешься своим ремеслом, но всегда вокруг смотришь и слушаешь. Кто приезжих у себя принимает, каких приезжих, сколько казаков в станице, где какие посты и секреты. Работаем по одному, промеж собой не общаемся. Да и не знаю, если честно, есть ли еще кто-то, кроме кузнеца.
— А этот, с конюшенного двора?
— Их синьши называют. Вестник, значит. Они сведения забирают, поручения приносят. Таких тоже несколько было. Кто ими распоряжается, не ведаю. На этом мое общение с ними заканчивается. От нас и к нам все идет только через синьши.
Аркадий Игнатьевич что-то записал.
— Тех, кто убивает, сыши зовут, — продолжил портной. — Они в школе выучены. Им и погибнуть за порученное дело положено, коли иначе не выходит. Мне так объясняли. Нас с ними не сводили. Но точно знаю, что мы у них под присмотром.