Когда я передал выписки, дядя сверил их с подлинниками, подписал последний лист донесения и сложил бумаги в конверт. Все оригиналы, с которых переписывали, остались у нас.
Я попросил разбудить меня, когда придет время менять Кремня, подложил ранец под голову и провалился в сон.
Разбудил меня Фараон. Солнце уже клонилось к закату, но в избе еще было светло.
— Кремень спит. Через полчаса Тайгу сменишь. Вставай, расхаживайся потихоньку.
Я сел, переждал головокружение и поднялся, держась за столб. Кремень спал возле вещей, подложив ладонь под щеку. Я походил по избе, пока не размялся, попил воды, потом вернулся за оружием. Проверил Ли-Метфорд и свои револьверы.
Моя смена закончилась в сумерках. У колеи меня сменил Кремень, и я вернулся к избе.
Дядя перед нашим выходом наставлял Ильку:
— Ты при пленных, Кремень на подходе. Покажутся чужие — уходите, этих за собой не тащите, оставьте тут. Только так, чтобы они уже не смогли заговорить. По пути отхода выставляйте отметки, чтобы я вас найти смог.
В станицу пошли впятером. Фараон с Костей ушли первыми, мы вслед за ними добрались до крайних дворов и там разошлись. Семен повел меня к амбару через проулок, дядя должен был подойти с другой стороны.
У поворота мы пропустили прохожего. Дальше идти не дал Фараон, показавшийся из-за забора. Он отвел нас в тень.
— У ворот часовой, второй обходит амбар. Через двор не суйтесь, идите вдоль заднего заплота. Костя пропустит.
За воротами я разглядел караульного с винтовкой. Фараон остался наблюдать за ним, а мы с Семеном свернули за постройки. Костя устроился возле сложенных досок, откуда просматривались задний угол амбара и подход к нему.
Пришлось подождать, пока обходивший здание караульный минует угол. Костя проводил его взглядом и махнул нам. Мы прошли вдоль заплота к задней стене, где к нам присоединился дядя.
Семен достал ключ, который Панеровский передал ему вместе с указаниями для связи, и отпер небольшую дверь. Я придержал створку, пока они входили, затем проскользнул следом и прикрыл за собой.
— В дальнем углу, за пустой кадкой, — негромко сказал Рыжий. — Между стойкой и обшивкой есть щель.
Я остался у двери. Семен с дядей прошли между мешками; Рыжий отодвинул кадку, Аркадий Игнатьевич просунул пакет за стойку. Вернув кадку на место, они подошли ко мне.
Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть Костю. Он держал ладонь поднятой. За углом послышались шаги, и я снова притворил створку. Караульный прошел вдоль стены, потоптался возле штабеля и двинулся дальше.
Когда я выглянул снова, Костя показал в сторону заплота. Мы выбрались наружу, Семен запер дверь, и тем же путем вернулись за постройки. Костя ушел следом за нами; Фараон снялся последним. До кузницы опять добирались порознь.
У знакомого заплота я присел. Дядя остановился рядом.
— Ищем прежде всего документы, любые, которые попадутся. Что получал, кому выдавал, куда отправлял. Еще нужно посмотреть, что там по припасам. Если бойцы возле него держались, могли через мастерскую снабжаться.
— Нам бы, конечно, еще вчера туда заглянуть…
— Вчера мы Кедра искали, Абиссинец. Не разорваться же.
Подошел Фараон.
— Снаружи никого. Внутри пока не смотрел. Костя сейчас обходит дом.
Фараон пропустил нас во двор. У мастерской я задержался за тем же штабелем досок, откуда вчера встречал кузнеца. Семен проверил дверь и заглянул внутрь, придерживая створку. Из-за дома вернулся Костя.
— Пусто. Выезд тоже посмотрел.
Ракитин указал ему на угол мастерской.
— Задний двор твой. Сам буду возле главных ворот. Рыжий, держишь эту дверь. Предупреждение — два коротких свиста. Услышите, выходите к Косте, дальше по колее в лес.
Я проверил, не мешает ли ремень Ли-Метфорда достать револьвер, и прошел за дядей. Семен остался у порога. Дядя осматривал дальний угол мастерской, я занялся тем, что было у входа.
Табурет все еще валялся на боку. Под верстаком, где лежала берданка Кедра, осталось несколько железяк, сброшенных во время захвата. Я поднял табурет. Дядя зажег фонарь и поставил его за краем верстака, чтобы снаружи не было видно огня.
Дядя перебирал вещи на полке. Клещи, гвозди, куски железа с разметкой. Ниже стояла корзина с мелочью для починки сбруи, а рядом лежали свертки в одинаковой серой бумаге. Я развернул ближайший. Сухари, кусок сала, соль в тряпице. Во втором оказалось то же самое.
— В дорогу кому-то собирал.
— Может, своим работникам, — ответил дядя. — Посчитай, сколько.
Свертков было шесть. За ними нашелся мешок сухарей, из которого брали понемногу, и нарезанная на равные куски бумага. На стенке полки карандашом были записаны числа, против каждого стояли черточки. Возле последней записи я насчитал четыре.
Аркадий Игнатьевич осмотрел открытую мною еду, сверился с отметками.
— Он тут по железу записи делал, — показал он на соседнюю полку. — Подковы, гвозди, кому чинил. А это отдельно учитывал. Что-то часто у него люди в дорогу собирались.
Семен у двери указал на низкий ящик под полкой.
— Андрюха, этот глянь.
Я выдвинул ящик и придержал крышку, пока дядя вынимал сложенную сверху ветошь.
В ящике стояла плоская бутылка из бурого стекла, а рядом несколько небольших квадратных флаконов. Под пробками торчали узкие синие бумажки.
Я подвинул фонарь и взял маленький флакон. Стекло было светлое, жидкость сквозь него казалась желтоватой. На дне осели темные крупинки.
— Исмаил, это ведь то самое зелье для Векшина.
Дядя поднял большую бутылку к свету. Жидкость в ней была темнее, желтовато-коричневая.
Из-под тряпок я вытащил небольшую записку. Среди записей нашлась строка: «12 мая. Портному — один». Следующая дата стояла без отметки о выдаче: девятнадцатое.
Аркадий Игнатьевич прочел и достал блокнот.
— Отсюда выдавали. Флаконы пока поставь, не перебей.
Он вынул пробку из большой бутылки, поднес к носу. Я стоял рядом и тоже уловил запах спирта и трав. Дядя дал мне понюхать, заткнул бутылку и взял маленький флакон.
— Ну вот, — сказал он, когда поднес его к свету. — И противоядие нашлось.
На дне ящика, за флаконами, лежал пакет китайского чая. Один угол был разорван, сквозь бумагу сыпались мелкие чаинки. Аркадий Игнатьевич вытащил его, показал Семену.
— Настойкой напугали, потом этим отпаивали, как я и говорил.
— А он уж решил, что не жилец, — отозвался Рыжий.
Дядя поставил чай обратно и передал мне бутылку.
— Заверни. И два флакона возьмем, доктору покажем. Пробовать не вздумай.
— Да я и не собирался.
Я обернул бутылку и флаконы ветошью и убрал в ранец. Дядя продолжил осматривать полки. Теперь требовалось найти, кому и куда уходили остальные припасы.
Я прошел вдоль верстака, заглянул под него и проверил обшивку за табуретом. У нижней доски светлел край, будто его недавно скоблили. Соседние были одинаково закопчены, а здесь возле шляпки гвоздя осталась свежая вмятина.
Присев, я поднес фонарь ближе. Гвоздь торчал чуть в стороне от старого отверстия. Доску ставили обратно и промахнулись.
— Вот тут видно, что вскрывали, — позвал я дядю.
Он опустился рядом, ощупал край и помог отвести доску. Она подалась только с одной стороны. В узком промежутке за обшивкой лежал завернутый в промасленную ткань пакет.
Я достал его, а дядя придержал доску, не дав ей свалиться.
— Свет сюда поверни.
На верстак легли несколько сложенных записок с датами и нарисованная от руки схема. Две дороги, изгиб реки, какие-то отметки вместо названий. Я попробовал сопоставить ее с местностью, но дядя отодвинул схему.
— Давай пока осмотрим записи.
Он разложил записки по датам. В ранних значились сухари, соль, полотно, количества и заметки о выдаче. Обозначения получателей повторялись. Я подвинул к ним листок из ящика: названия там были такие же сокращенные, а число рядом с портным совпадало.
На дневном донесении Векшина от шестнадцатого мая стояла отметка, что его доставил сборщик. Ниже другой рукой было приписано: приготовить четыре дорожных свертка и полотно.