— Это же атмосфера!
— Это хаос, — я взял её за руку и потащил в гостиную. — Садись за ноутбук.
Мы устроились на диване. Она села передо мной, я сел сзади, обхватив её своими руками, чтобы дотянуться до тачпада. Её спина была прижата к моей груди, я чувствовала, как она дышит, как бьётся её сердце. Я открыл редактор, и мои пальцы, обычно безупречно точные, сейчас двигались с осторожностью.
— Вот тут, — ткнул курсором в кадр, где я ругаюсь на плиту. — Режем.
— Нет! — Лена накрыла мою руку своей. — Оставь. Людям нравится, когда суровый директор ругается на суп. Это их утешает.
Я усмехнулся, чувствуя, как её волосы щекочут мне подбородок.
— Ты плохо разбираешься в продакшене.
— А ты плохо разбираешься в людях, Тимур, — парировала она, откидывая голову назад, так что её лицо оказалось в миллиметре от моего. — Оставь. Пожалуйста.
Я смотрел на её губы. На муку, которую она так и не смыла. И нажал «Сохранить».
— Ладно. Оставляем. Но этот кадр, где ты мне пластырь клеишь, мы сделаем замедленным. И наложим музыку.
— Какую?
— Джаз. Что-то очень медленное.
Она тихо засмеялась, этот звук прошёл по моему телу разрядом.
Мы монтировали два часа. Я резал, чистил звук, выстраивал свет, превращая её уютный хаос в идеальную, но по-прежнему живую картинку. Она сидела у меня между коленями, комментировала, спорила, и с каждым часом я понимал, что проиграл ещё до начала этой битвы. Я не просто влюблялся. Я тонул.
— Готово, — сказал наконец, нажимая кнопку «Опубликовать».
Видео улетело в сеть.
Лена тут же схватила телефон, открыла приложение и начала лихорадочно тянуть экран вниз, обновляя страницу.
— Ну же, ну же, — бормотала она. — Статистика обычно обновляется в течение десяти минут…
Я смотрел на её профиль, на то, как напряжены её плечи.
— Лена, — тихо сказал я.
— Подожди, Тимур, не отвлекай. Там было сто двадцать тысяч двести… О! Сто двадцать две!
— Двое, — заметил я. — До пяти далеко.
— Подожди! — она снова потянула экран. — Ещё… Сто двадцать три… Сто двадцать четыре… Тимур, люди смотрят!
Я наклонился и поцеловал её в висок.
Она хихикнула, но продолжала обновлять. Прошло ещё пять минут. Лена открыла аналитику, и её глаза расширились.
— Что? — я нахмурился, заглядывая ей через плечо.
— Тимур… — её голос дрогнул. — Тимур, это ошибка.
— Какая ошибка?
— Подписчиков… — она повернула экран ко мне.
Цифра на экране была не сто двадцать пять тысяч. Она была сто двадцать семь.
— Плюс две тысячи, — прошептала она, глядя на меня так, будто я только что сотворил чудо. — За два часа. Тимур, это… это вирусное видео. Они написали в комментариях: «Наконец-то нормальный мужик», и «Где можно купить такой же фартук для своего»?
Я смотрел на экран. Потом на неё. И медленно, хищно улыбнулся.
— Две тысячи, — повторил, забирая у неё телефон и откладывая его на столик. — Ты просила пять.
— Я… я не думала, что… — она запнулась, её щёки покрылись лёгким румянцем. — Я думала, будет хотя бы пять. Чтобы… ну, чтобы остаться.
— Ты хитрая женщина, Елена Соловьёва, — я провёл большим пальцем по её нижней губе. — Ты поставила условие, которое заведомо не могла проиграть. Ты знала, что они придут.
— Знала, — честно призналась она, её дыхание сбилось. — Но я не думала, что их будет так много.
— Это неважно, — я обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на меня. — Важно то, что по условиям нашего контракта…
Я наклонился, касаясь её губ своими, чувствуя, как она вздрагивает и тихо выдыхает моё имя.
— …ты остаёшься у меня. Навсегда.
— Навсегда — это очень долгий срок, директор, — прошептала она против моих губ.
— Я знаю, — притянул её к себе, усаживая на свои колени и зарываясь руками в её тёплые, пахнущие тыквой и корицей волосы. — Но у меня отличная большая кухня.
Она рассмеялась, обвивая мою шею руками, и когда наши губы снова встретились, я понял, что этот тыквенный суп стоил каждой минуты этого безумия.
Глава 16
Лена.
Последний день съёмок начался с яркого солнца в окно и запаха кофе, который Тимур варил на своей кухне. Я лежала в постели, смотрела в потолок и думала о том, что через неделю всё это закончится. Павильон, софиты, тыковки в ушах, белый диван.
И Тимур.
Нет, Тимур не закончится. Он сказал, что не отпустит. Но что это значит на практике? Я — женщина из маленького городка, которая двадцать лет сортировала посылки. Он — директор компании, который покупает яхты бывшим и строит империи. У нас разные миры. Разные жизни.
Я встала, надела его рубашку и вышла на кухню. Тимур стоял у плиты в чёрных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Он не готовил завтрак — он проводил операцию. На столе уже стояли две чашки фарфоровой посуды, которая стоила как моя месячная зарплата, и идеальные тосты.
— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был низким, утренним, с хрипотцой. — Садись.
Он поставил передо мной тарелку. Омлет был безупречным — золотистым, пышным, с зеленью и каплей сметаны, положенной ровно в центр.
— Это… нечестно, — сказала я, глядя на шедевр.
— Что?
— Ты готовишь лучше меня. А я — блогер-кулинар.
Тимур наконец повернулся. Он опёрся бедром о столешницу и скрестил руки на груди.
— Я готовлю только то, что имеет смысл, Лена. Омлет — это функция. Всё остальное — твоя территория.
Я засмеялась, но смех застрял в горле. Я вдруг поняла, что не хочу уезжать. Не хочу возвращаться в отель. Не хочу думать о том, что будет после съёмок. Я хочу сидеть на этой кухне, есть этот омлет и делать вид, что время остановилось.
Но время не останавливалось. И моя гордость, которую я так старательно латала последние годы, требовала слов.
— Тимур, — начала осторожно, глядя в чашку. — Что будет, когда съёмки закончатся?
Он не ответил сразу. Я подняла глаза. Его лицо было абсолютно спокойным, но в тёмных глазах затаилась хищная внимательность.
— В смысле?
— В смысле — что я буду делать? Я не могу вернуться на почту. Не после всего этого. Но и здесь… у меня нет работы. Нет квартиры. Я не хочу быть просто… содержанкой, которая живёт в твоей квартире и ждёт, когда ты вернёшься с работы.
Воздух на кухне вдруг стал тяжёлым. Тимур медленно выпрямился. Он не повысил голос, не нахмурился. Он просто посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему продать компанию ради покупки хомячка.
— Ты закончила? — тихо спросил он.
— Нет, — упрямо ответила я. — Я хочу сама. Понимаешь? Я хочу стоять на собственных ногах.
— На каких ногах? — его голос упал до опасного шёпота. — Технически, я носил тебя на руках.
— Это нечестно!
— Нечестно — это думать, что позволю тебе пойти работать курьером или сидеть в чьём-то унылом офисе, потому что у тебя обострилось чувство независимости, — он сделал шаг ко мне. — Ты не пойдёшь в никуда.
Я хотела возразить, но он поднял руку, останавливая меня.
— Мы закончим этот разговор утром, — сказал он тоном, не предполагающим возражений. — Доедай омлет. Он стынет.
Мужчина развернулся и ушёл в кабинет, даже не забрав свою чашку. Я осталась сидеть, чувствуя, как внутри закипает злость.
* * *
Съёмки в тот день шли как-то странно. Я улыбалась, позировала, шутила с Костей, но внутри у меня было пусто. Тимур не появлялся в павильоне. Я знала, что он где-то там, за стенами, в своём стеклянном кабинете, но он не пришёл ни разу. И это отсутствие давило сильнее, чем его присутствие.
После съёмок вернулась в его квартиру, готовясь к серьёзному разговору. Я репетировала речи о личном пространстве.
Но Тимур ждал меня на кухне. Он сидел во главе длинного острова, перед ним лежала толстая папка из чёрной кожи.
— Что это? — спросила я, не снимая пальто.
— Садись, — сказал он. Не просьба. Приказ.