— Тинт для губ. Тёплый бордово-коричневый. Называется «Осенний поцелуй».
— А если я кого-нибудь поцелую, он тоже станет бордово-коричневым? — спросила, разглядывая флакон.
Визажист изящно хмыкнула.
— Только если вы очень сильно постараетесь и не будете смывать его неделю.
Она ловко распределила средство, и мои губы превратились в две спелые сливы, томившиеся на южном солнце. Красиво. Чертовски непривычно. Я обычно красилась блеском с блёстками: он прощал всё. И забытый завтрак, и съеденный на ночь пирог, и синеву под глазами после сериалов.
— Готово, — вынесла вердикт визажист — Марш на площадку Фотограф уже нервничает.
Фотограф оказался парнем по имени Костя: с окладистой бородой, в растянутом вязаном свитере и с таким взглядом, будто он уже видел в этой жизни всё и давно ничему не удивляется. Он оглядел меня с ног до головы, прищурился и кивнул.
— Отлично. Ложитесь на диван. Продукт в руке — вот, держите. И смотрите на него так, будто это единственное, что вы любите в этой бренной жизни.
— А можно я буду смотреть на него, как на последний пирожок в лотке? — уточнила я.
— Можно, пусть в этом будет фишка.
Я устроилась на белом диване. Оранжевое платье расстелилось вокруг меня, как осенний лист, который наконец-то нашёл своё место. Тыковки-серьги предательски впились в мочки, но я стойко терпела. В руке — заветный тинт. На губах — «Осенний поцелуй». На душе — коктейль из паники и тихого восторга.
— Голову чуть левее, — командовал Костя, не отрываясь от видоискателя. — Подбородок вверх. Улыбка. Ещё чуть-чуть… Отлично!
Щёлкал затвор. Софиты жарили так, что почти физически чувствовала, как из меня испаряется вся влага. Но я улыбалась. И думала: «Лена, ты лежишь на белом диване в Москве, с золотыми тыковками в ухе. Витя бы сейчас вообще отбросил коньки от удивления».
Эта мысль придавала невероятных сил.
— Прекрасно, — сказал Костя минут через десять. — Елена, вы прирождённая. Только замрите, я поменяю ракурс.
Он отошёл в сторону, что-то бормоча и поправляя свет. Я лежала гипнотизируя флакончик тинта. На стекле была нарисована крошечная осенняя веточка. Я подумала, что, может, и правда не зря сюда приехала. Может, зря…
И тут свет пропал.
Помещение погрузилось в густоту мрака, тут же начавшую прорезаться полосками света экранов телефона.
— Что за чёрт? — раздался голос Кости из кромешной тьмы.
Я лежала на диване, сжимая в пальцах скользкий флакончик, и почему-то не двигалась. Вокруг зашуршали, кто-то громко выдохнул, раздался звон упавшего на пол штатива и тихий, но очень выразительный мат.
— Пробки выбило! — крикнули из дальнего угла.
— Генератор! Где, чёрт возьми, генератор?
Села, свесив ноги с дивана. В этой густой темноте моё оранжевое платье казалось чёрным, а тыквы на ушах, наверное, выглядели как два жёлтых глаза.
И тут сквозь гудение голосов прорезался знакомый, идеально ровный тон. Тимур:
— Что здесь происходит? — Он не кричал, говорил почти шёпотом, но так, что в павильоне мгновенно повисла тишина.
— Свет вырубился, — пискнула Ася. — Весь павильон.
— Я вижу, что не солнце. Почему не работает генератор?
— Он… эм… на техобслуживании.
Пауза. Я прямо физически представила, как Тимур закатывает глаза. В темноте это было делать особенно удобно.
— Значит, так, — его голос стал ледяным. — Все остаются на местах. Костя, проверь оборудование и накрой его плёнкой. Ася, звони электрику, пусть бежит. А вы… — он сделал паузу, я кожей почувствовала, что это «вы» адресовано мне. — Почему сидите там?
— Я лежу, — отозвалась, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В темноте.
— В темноте вы мне не нужны.
— А в свете?
Я не видела его лица, но чувствовала, как он смотрит в мою сторону.
— В свете вы тоже не очень, — бросил он.
«Вот гад!» — почти вырвалось у меня, брови нахмурились.
— А вы, смотрю, вообще без света хороши, — парировала я, ухмыляясь в темноту. — Прямо светитесь обаянием.
В тишине раздался тихий, сухой смешок.
— Обаянием я не свечусь, Елена, — его голос прозвучал совсем рядом, и я уловила холодный, терпкий аромат его парфюма. — В темноте светятся только радиоактивные элементы и глупые женщины. Но, к счастью, вы не светитесь. Вы просто очень громко лежите.
Щёлкнул фонарик на телефоне, выхватив из мрака его острые скулы и кривую, совершенно не директорскую ухмылку.
— И не двигайтесь, — добавил он, направляя луч себе под ноги. — А то я начну думать, что вы и есть тот самый генератор.
Глава 3
Лена.
В кабинете Тимура пахло свежезаваренным кофе, дорогой кожей и холодным, безупречным самодовольством. Свет в павильоне уже запустили — за стеной было слышно гул, Костя ругался на оборудование, Ася снова с планшетом, а я стояла на пороге директорского кабинета и чувствовала себя Алисой, которая случайно упала не в кроличью нору, а в кабинет к налоговому инспектору.
— Заходите, Елена, — сказал он. — И закройте дверь. Сквозняк не входит в мои планы.
Я зашла, закрыла дверь и почему-то сразу остро осознала, что на мне всё ещё это вызывающее оранжевое платье, а в ушах болтаются золотые тыковки. В кабинете с тяжёлым столом и кожаным креслом чувствовала себя героиней сказки, которую занесло в деловую часть леса.
— Присаживайтесь, — Тимур наконец отложил ручку и кивнул на стул напротив.
— Спасибо, я постою. У меня после дивана спина не разогнулась.
Он поднял глаза. В них не было ни капли веселья. Только лёд и сталь.
— Я до сих пор не понимаю, как маркетинговый отдел уговорил меня подписать ваш контракт.
Я моргнула.
— Вот так сразу? Без «как дела», без «как вам Москва»?
— Как вам Москва? — сухо переспросил он.
— Пробки, дорого, но листья красивые.
— И так. — Он сцепил пальцы в замок. — Я не понимаю, как вас взяли. У нас реклама премиальной косметики, а не передача «Смешные истории с почты».
— А что, у вас тут только профессиональные модели? — я скрестила руки на груди. — С идеальными лицами, силиконовыми губами и полным отсутствием чувства юмора?
— У нас тут профессионалы, — отрезал он. — Которые знают, как стоять, куда смотреть и когда молчать.
— Я, представьте, тоже кое-что знаю. Например, как выдать заказное письмо без паспорта. Или как успокоить бабушку, которой пенсию на день позже привезли. Это, знаете ли, тоже профессионализм.
Тимур медленно поднялся. Я думала, он сейчас скажет что-то едкое, но мужчина просто обошёл стол и направился ко мне. Как зверь, который знает, что дверь заперта, а добыче бежать некуда.
Он обошёл меня по кругу. Я чувствовала его взгляд на плечах, на талии. Слышала, как тихо шуршит ткань его дорогого костюма. И вдруг поняла, что мы одни в кабинете, а за тяжёлой дубовой дверью — шум павильона, и никому нет дела до того, что здесь происходит.
Вот чёрт…
— Если вы хотите остаться и сниматься дальше, — сказал он, останавливаясь прямо за моей спиной. Его голос упал ниже, став почти бархатным. — Нужно жить по местным правилам.
— По каким именно правилам, Тимур? — спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Его пальцы коснулись моего затылка. Я вздрогнула всем телом. Не от страха — от того, что кожа предательски отозвалась на это прикосновение мурашками. Медленно, почти невесомо, но с тяжёлой, давящей уверенностью, его пальцы скользнули вниз. Вдоль позвоночника, прямо по тонкой ткани платья. Каждый позвонок словно накаливался добела под его подушечками.
Ладонь легла на поясницу. Горячая, тяжёлая, присваивающая. Он слегка притянул меня к себе, и я почувствовала, как его грудь почти касается моей спины.
В животе опасно и горячо сжалось — низкий, животный отклик, который тут же захотела подавить. Под тонкой тканью кожа горела, и это липкое, предательское тепло заставляло меня хотеть прогнуться навстречу его руке.
Меня затошнило. Физически, до спазма в горле.