— Как? — выдавил он.

Хальд ответил не сразу, сделал глубокий вдох и осмотрел территорию школы поверх головы сына. Не знаю, что он там искал, но щека его дёрнулась, и он снова поморщился.

— Когда началась резня, стража на воротах осталась с Мортом, — заговорил он спокойным голосом. — Часть стражи… мы их выбивали.

— Гарст был там?

— Был.

— С тобой?

— По другую сторону прохода. — Хальд помолчал. — Мы уже думали, что ворота наши. Из караульни вышли ещё семеро и ударили нам в спину. Гарст их задержал.

— Задержал… — повторил Тавр.

— Всех положил.

— А сам?

Глава дружины не ответил, а охотник с шапкой в кулаке шумно втянул носом воздух. Тавр дёрнулся всем телом, будто его хлестнули по спине, и отступил на полшага. Варис рядом со мной чуть поднял руку, но так его и не коснулся.

— Стража… — проговорил Тавр. — Опять стража…

Его затрясло: сначала плечи, а потом всё тело.

— Мать… — еле слышно сказал сын дружины. — Теперь Гарст и опять они. Я же к ним хотел, отец. Я в стражу хотел, понимаешь? Кровати там мягкие… еда…

Он засмеялся, но как-то коротко и безумно, и тут же оборвал смех. Хальд опустил голову.

— Чего ты хочешь? — Тавр поднял на него взгляд. — Зачем отдал? Чтобы я бросил школу? Вернулся и встал на его место?

— Нет.

— Тогда зачем⁈

— Потому что теперь он твой.

Тавр опустил взгляд на нож, похоже, он и правда не понимал, что ему с этим делать. Хальд положил ладонь ему на плечо, туда же, куда клал её в начале разговора, только теперь не сжимал.

— Те, кто держал ворота за Морта, мертвы, — сказал он. — И те, кто бил в спину. Остальные сложили оружие и теперь ходят под дружинами. За ними смотрят.

— А Морт?

— Сбежал.

— Значит, не все, — процедил Тавр.

— До Морта ты пока не дорос.

У Тавра заходили желваки. Хальд выдержал его взгляд и чуть кивнул, соглашаясь с чем-то, чего сын так и не произнёс.

— Оставайся в школе и становись сильнее.

— Чтобы убить его?

— Чтобы никто больше не пришёл к нам со спины.

Он убрал руку, развернулся и пошёл к телеге, а охотники потянулись за ним. Двое подхватили ящик, третий хлопнул по крупу гара. Проходя мимо, кто-то коротко тронул Тавра за плечо, потом ещё один.

Соболезнований никто не произносил, наверное, у них так было не принято. Или за эту неделю они произнесли их столько, что слова кончились. Створки ворот остались открытыми. Тавр смотрел в арку, пока там не скрылась последняя спина.

Обратно шли молча, Тавр шагал посередине и смотрел на нож. Он так и не повесил его на пояс, держал в руке, большим пальцем поглаживая ту самую зарубку у навершия. Двор показался мне длиннее, чем был, когда мы шли к воротам.

Первым не выдержал Варис.

— Тавр… мне жаль.

Сын дружины едва заметно кивнул. Сарн шёл слева, засунув руки в карманы, и всё косился на Тавра. Нос у него распух ещё сильнее, и дышал он ртом.

— Он умер как… — начал Сарн.

И замолчал. Я видел, как он подбирает правильное слово, как отбрасывает одно, потом второе.

— Неважно! — буркнул он и отвернулся.

Одр долго шёл позади всех, у колодца он нагнал Тавра и пристроился рядом, шаг в шаг.

— Обычно я не знаю, как правильно сказать, — произнёс он. — Что на уме, то и говорю…

Тавр не ответил.

— Я не был знаком с твоим братом, — добавил Одр. — Но теперь ты наследник и опора отца.

Тавр, похоже, даже не услышал.

Сам я ничего не сказал. Любые слова сейчас пролетели бы мимо. Тавр всё ещё спорил с тем, что Гарст вообще мог умереть. До мыслей о том, что делать дальше, он пока не добрался.

— Шалхова стража! — резко произнёс сын дружины и снова уставился на нож.

И тут в голове мелькнула настолько мерзкая мысль, что я сразу попытался её отогнать. Гарст всё-таки добился своего: Тавр уже никогда не пойдёт в стражу, только его брат этого не увидит.

В комнате сын дружины сразу лёг, как был, в накидке, в сапогах, не разуваясь. Положил нож себе на грудь и закрыл глаза. Сначала я решил, что он уснул, потом заметил, что пальцы на рукояти медленно сжимаются и разжимаются.

Варис сел на свою лежанку и глядел на него. Сарн вернул на нос мокрую тряпку и лёг лицом к стене. Одр вышел и вернулся с кувшином воды, поставил его возле Тавра на пол.

Хотелось упасть рядом и не вставать до утра. Тело ныло везде, где плиты двора оставили свои отметки. Живот тянуло там, где утром лёг Подхват.

Заставил себя подняться. Сходил к бочке и вылил на себя два ведра холодной воды, пока зубы не начали стучать. В столовой уже убирали, но мне достались остатки каши со дна котла и горбушка. Съел стоя, у окна раздачи, и вкуса опять не почувствовал.

Пятьсот кругов вечером… Сделал триста восемьдесят. Мел во дворе за лечебной почти не был виден в темноте, и я сбивался с меток, путал четвёртую с пятой. Два ритма внутри продолжали спорить друг с другом, и к трёхсотому кругу мне стало всё равно, в каком порядке загорается Подхват и когда отвечает Дуга. Ноги просто шли.

И тут колено подломилось, и я просто сел прямо на плиту. Больше не могу… по-настоящему. Сил нет, голова не работает, плана тоже нет.

В комнате все уже лежали, Тавр так и не разулся. Нож у него на груди поднимался и опускался вместе с дыханием, а пальцы всё ещё сжимались на рукояти, только медленнее.

Лёг и коснулся сознанием Схрона в правой щиколотке. Восстановительная пилюля перед сном не помешала бы. Внимание скользнуло по знакомым вещам: мешочек с зелёными ядрами, плотный свёрток Основ, кулон Синары, отцовское копьё… и остановилось на маленьком мешочке, туго завязанном шнурком.

Пилюля Бренны… всё так навалилось в городе, что я просто забыл про неё. В груди тут же сжало: как я мог так поступить? Живот потянуло ещё сильнее от мерзкого чувства, которое я сейчас испытывал.

Тавру сегодня принесли нож брата. Если сейчас достать пилюлю Бренны и вывалить на ребят ещё и «похороны»… всё сольётся в одно и станет только хуже. Нет, Бренна заслужила отдельного прощания, а не места рядом с чужим горем. Через несколько дней, когда Тавр сможет хотя бы поднять голову.

Оставил её мешочек в Схроне и нащупал рядом одну из вельтовских восстановительных пилюль. Достал и проглотил. Лежал и наблюдал за тем, как энергия врывается в тело, как начинает наполняться Источник, а Воронка жрёт силу пилюли. Я хотел проверить, выкинет ли она ещё что-то или нет. Не выкинула. Поморщился от понимания того, как наивно это было ждать.

Посмотрел на кровать, и пальцы Тавра на рукояти наконец перестали двигаться. Новый способ созерцания, Подхват и его усмирение… — повторял я про себя, пока наконец не уснул.

Следующая неделя склеилась в один очень длинный и одинаковый день. Настоящие же дни я различал только по мелочам: по синяку, который успел пожелтеть, по новой дырке на рубахе.

Утром Эстер говорил: «Ещё круг». Днём Карн произносил: «Эльвар», когда она побеждала. Севра в первый же день, сразу после Эстера, сказала: «Снимай рубаху. Правое плечо».

— Плечо? — не понял я тогда. — Мы же договаривались. Одно Гнездо, один глиф, потом смотреть.

— Глиф стоит, — Севра уже раскладывала на столе иглы. — Смотреть, как ты им пользуешься, будет Карн. А заняться следующим Гнездом ты мне не запрещал.

Нейра на соседнем табурете сидела и не скрывала, что ей скучно. Её Гнездо под ключицей прогрели давно, ещё в семье, и Резь там уже стояла. Она ждала, пока Севра закончит со мной, и смотрела на меня, как на человека, который пришёл к колодцу с решетом.

Костяная игла нашла место сразу, во впадине под правой ключицей. Укол, давление, и Севра замерла.

— Здесь, — сказала она. — Попробуй отыскать сам.

Искал. Закрывал глаза, слушал Источник, считал удары. Под иглой была только… игла. Ни холода, ни отклика, ни той пустоты, которую я когда-то чувствовал в нёбе и кисти перед тем, как туда легли школьные глифы.

Воронка не давала ничего, хотя я уже принял несколько восстанавливающих пилюль. Поэтому мне оставалось только то, что уже умел, пусть это и не срабатывало уже несколько раз. Отщипнул от Дуги одну нить и повёл её через грудь к ключице. Нить шла туго и на середине пути начала истончаться. Ещё немного, и…