Следов не было. Ни каблука, ни отпечатка подошвы, ни даже примятой травинки, которая указала бы направление. Я не охотник, да и в Туркестане следопытами были местные, из текинцев, но глаз за годы в сыскном наметан. Останься чего на земле, пожалуй, заметил бы — человек просто так не пройдет. Хотя если барышня весом в три пуда от силы, да еще и три дня назад…

Как знать.

— Могла она тут быть? Ни веточки не сломала. — Я задумался. — Хотя больше вроде и негде. У ворот грязь, там следы бы остались.

Тойво не ответил. Шел следом, пригибаясь под ветками, которых проплывали у меня над макушкой — и выглядел непривычно. Он будто даже стал еще чуть выше ростом, хотя, казалось — куда еще-то? Расправил плечи, голову поднял, и шагал не так, как в городе — не топая сапогами, а мягко и почти бесшумно.

Словно в лесу ему было легче, чем на мостовой. Впрочем, оно и понятно — у себя на севере, небось, не в городе жил и не в деревне даже, а в самой глуши. Это в Петербурге народ ничем не удивишь, а где людей мало — каждого видно. И кто-то непременно да спросит, с чего это у великана кожа совсем не как кожа, а лицо будто из камня выточено.

Молодой сосняк скоро кончился, и дальше лес пошел совсем дикий, еще темнее и гуще — ели вперемешку с осинами, валежник, мох на камнях… Комары зудели над ухом и лезли за воротник рагозинской куртки, которая сидела на мне, как на вешалке — хозяин-то поздоровее будет. Шаровары тоже болтались, зато сапоги пришлись почти впору, и хорошо — в ботинках по здешним корням да низинам намучаешься.

Кое-где еще хлюпало под ногами, и я старался обходить, но один раз все-таки провалился по щиколотку. Впрочем, ближе к заливу стало суше: земля под ногами сменилась песком, камнем и ковром прошлогодней хвои в два пальца толщиной. Справа мелькнул просвет, вдалеке блеснула вода, кажется, но лес тут же загустел снова — заслонил, будто нарочно.

Тропинка еще угадывалась, но путалась и петляла, уводя нас от рагозинской усадьбы все дальше в бог знает какую сторону. И я уже успел подумать выйти к заливу, чтобы не заплутать, но впереди в десятке шагов вдруг показалось то, что ни с чем не спутаешь, даже если захочешь.

След. Один-единственный, но четкий, в мягкой и чуть влажной земле между двумя корнями. Свежий — края ровные, каблук будто нарочно вдавили всем весом. И точно не девичий — здоровенный. Я поставил рядом ногу в рагозинском сапоге, и размер оказался тот же. Да и подошва, пожалуй…

— Тьфу ты! — выругался я. — Кругами ходим.

Я обернулся, выискивая крышу усадьбы. Но так и не увидел — ни крыши, ни забора, ни даже просвета с той стороны, откуда мы пришли. Сосны обступили со всех сторон. Одинаковые, прямые, и куда ни глянь — везде одно и то же. Зато лай борзых слышался, пожалуй, почти так же отчетливо, как и прежде — и не сильно дальше, чем когда мы только вышли за калитку.

Четверть часа бродим, а усадьба, получается, все там же — рядом, за деревьями, хорошо если сотня саженей наберется.

Заблудились. В трех соснах, можно сказать, на крохотном клочке между дорогой и кромкой залива. И от самой этой мысли мне вдруг сразу сделалось… нет, не страшно, пожалуй, но как-то неуютно. Минуту назад лес был просто лесом, с положенными ему мхом и комарами, а теперь сделался другим. Не враждебным — скорее насмешливым.

Будто кто-то стоит за ближайшей сосной, смотрит тебе в спину и забавляется.

— Пойдем-ка. — Я поправил ружье за спиной. — Давай к дороге, что ли.

Не успел я сделать и десяти шагов, как сверху упала шишка — прямо на темя, больно и точно. Я задрал голову, на ходу выискивая глазами птицу или белку — и тут же схлопотал веткой по лицу, хоть мгновение назад впереди и было пусто. А тропинка, что шла между деревьев посуху и прямо, вдруг свернула в крохотное болотце.

Которого тут прежде, ясное дело, не имелось.

Тойво притих, и вид у него был такой, какого я прежде не видел. Может, и не испуганный, но будто у гостя, который явился в чужой дом в отсутствие хозяина, прошел по комнатам вместо того чтобы обождать у порога — и вдруг понял, что хозяин-то никуда и не уходил. И все это время смотрел.

— Леший, — сказал Тойво негромко.

— Вот и я думаю — хозяин здешний забавляется. И собаку на дерево, получается, тоже он забросил.

Я огляделся, прищуриваясь. Ничего. Только стволы, тени и солнечные пятна на мху. Впрочем, ничего удивительного: если верить «Наставлению», разглядеть лешего в его собственном лесу никак не выйдет, разве что сам захочет показаться. Там так и было в статье написано: может спрятаться за травинкой. А может разом вымахать с самую высокую сосну, и вот тогда с ним лучше не встречаться.

Что-то двинулось на краю зрения — далеко, в глубине леса, на высоте в три моих роста, не меньше. Я шагнул вбок, вглядываясь — нет, просто дерево. Качнулось от ветра.

Вот только ветра-то не было.

— Леший, — повторил Тойво. — Угостить надо.

— Верно говоришь. Заодно, может, чего полезного расскажет.

Я залез рукой в холщовую сумку, которую сунул с собой Рагозин, и достал калач. Мягкий, теплый еще от печи, и пах он так, что живот тут же подвело, будто три дня не ел. В голову тут же пришла мысль откусить хоть разок, а лучше два, но я кое-как ее отогнал. Еще раз огляделся по сторонам, и, отыскав взглядом сухой березовый пень, подошел и пристроил на него угощение.

Тойво тронул меня за плечо. Легонько — для него, конечно, я-то едва не свалился. И кивнул: отвернись, мол. Не смотри.

Мы отошли, встали шагах в десяти, и вокруг тут же стало тихо — только сосны поскрипывали, да ветер едва слышно шелестел где-то наверху, в кронах. Ну и птицы, ясное дело — какая-то мелочь пересвистывалась в ельнике, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Но вдруг и они смолкли. Разом, будто кто-то накрыл лес огромной ладонью и прижал. Ни скрипа, ни свиста, ни ветра — ничего. Даже комары пропали, хотя вот только что зудели над ухом.

А потом за спиной послышались шаги. Тяжелые, но почти беззвучные, только земля отзывалась — вздрагивала каждый раз, как на нее опускалось… что-то. Видеть я не мог, но почему-то сразу представил себе, как из полумрака появляется хозяин леса — неторопливый, косматый и огромный — сам величиной с дерево.

— Надо же, — Среди сосен и елей эхом прокатился голос. Низкий и протяжный, нисколько не похожий на человеческий — скорее на то, как скрипят ветки на ветру. — Хоть один угостить додумался.

Тойво втянул голову в плечи. Даже до столицы ему наверняка не каждый день доводилось встречать лесного хозяина вот так, лицом к… ну, что там у него вместо лица? А мне такие особые граждане и вовсе пока не попадались, однако я все же заставил себя обернуться.

Леший стоял шагах в десяти. И оказался поменьше, чем я ожидал — видимо, нарочно, чтобы не стращать нас раньше времени. Правда, все равно выше Тойво — сажени полторы, не меньше. Но при этом узкий. Не худой, не изящный, а именно длинный, будто его тянули за макушку, пока не вышло то, что вышло. Сам похожий на дерево — и не потому, что стоял среди деревьев, а потому что деревом, похоже, и был.

На лице вместо кожи кора — темная, сухая и вся в трещинах, как на старом дубе. Ни бровей, ни ресниц, а черты будто топором вырубили. И наспех, без особого старания, оттого и получилось, что скулы разной ширины, а здоровенный нос съехал куда-то набок. Да и в целом физиономия лешего человеческую напоминала разве что издали, а вблизи на нее смотреть, пожалуй, и не хотелось.

Да и не на что: деревяшка — она и есть деревяшка.

Но глаза были живые. Яркие, блестящие, как два зеленых фонарика среди тонких извилистых веток, что заменяли лешему и бороду, и волосы и, кажется, даже одежду. И сквозь хвою и пожухлые березовые листья на нас с Тойво молча взирал хитрый старый дед, который прожил бог знает лет и давно уже не удивлялся ничему, однако забавляться еще не разучился.

В одной руке леший держал палку. Вернее, сучковатую жердину в два моих роста, с которой хозяин поленился ободрать кору. То ли оружие, то ли посох — поди разбери, да и спрашивать не хотелось.