Расстояние между нами снова увеличилось — вот только бежать отсюда было некуда.

И я пошел уже не торопясь. У пристани суеты было побольше, чем в парке, зато людей не так густо — и видно, как на ладони. Лада задела плечом какого-то мужика с корзиной, тот выругался ей вслед. Платок съехал с головы на плечи, черные волосы рассыпались по спине, а она даже поправлять не стала — отступила к самому краю, к ступеням, где под ногами плескалась вода.

И уже там, наконец, обернулась.

Глаза у нее были как у загнанного зверька. Узнала, конечно — видела меня у церкви в среду и теперь, видимо, решила, что я из людей жениха. Кому еще за ней по Кронштадту бегать? Лада попятилась, и каблук скользнул по мокрому граниту.

— Не бойтесь, сударыня. Я вам худого не сделаю!

Я шагнул вперед и медленно поднял руки, ладонями к ней — как к пугливой лошади подходил. Флотские у соседнего катера уже поглядывали в нашу сторону, и я их, пожалуй, понимал: мужик ловит барышню у воды, а она от него шарахается. Хорошо хоть одет прилично, да и выправку не спрячешь. Иначе давно бы получил в зубы и лежал носом в гранит — у моряков разговор короткий.

— Александра Ивановна… Ладушка! — Я понизил голос. — Вас ведь так зовут?

Огромные глазищи распахнулись еще шире, хотя вроде бы уже было некуда. Это имя русалке дали в реке, и человек с берега его знать не мог.

— Прошу, выслушайте меня, голубушка! — Я сделал еще шаг. — Я все про вас знаю. И знаю, что времени мало. Но еще не поздно все исправить.

Лада застыла на месте и побледнела еще сильнее.

— Мне известно про уговор с Ягой. — Я приблизился и встал вплотную, чтобы никто вокруг не расслышал. — Вас обманули, и теперь вы боитесь вернуться обратно в воду. Вот только бояться нечего. Хозяин Невы велел передать, что очень волнуется и ждет вашего возвращения. В любом виде, пусть даже и без голоса!

Говорил я не то чтобы сбивчиво, однако все же без особого порядка — что в голову придет. И больше поглядывал, чтобы Лада в воду не свалилась. А она смотрела на меня недоверчиво, исподлобья, но теперь хотя бы слушала.

— Что же касается вашего жениха, Дмитрия Аркадьевича… Знаю, не мое это дело, Ладушка, но на кой черт… — Я поморщился — и рубанул с плеча, потому как лучше ничего не придумалось. — На кой-черт вам понадобился этот павлин усатый? Он и женится-то на вас только потому, что тетка велела. А уж что это за сударыня…

Лада нахмурилась и кивнула. Потом быстро огляделась по сторонам, поднесла два пальца к губам и согнула книзу, показывая длинные клыки.

Сообразила, выходит, что за тетушка к Рагозину приезжала. А может, и самого барона видела, а уж от него-то и у живого кровь в жилах стынет.

— Значит, вы все уже знаете, — улыбнулся я. — И знаете, что вас ждет замужем.

Лада отвела глаза. Не от стыда — в них стояла такая тоска, что смотреть было тяжело. Все она поняла — и про барона, и про жениха своего не случившегося. Неглупая ведь, как бы не сто лет от роду, если посчитать, да и повидала всякое. И в прорубь в тридцатом году полезла не от хорошей жизни.

Да и сейчас… Любить, может, и не перестала, вот только счастья за год на берегу у нее было немного. Не больше, чем в реке, пожалуй — там хотя бы голос принадлежал ей самой.

А на суше и этого не останется.

И вот тут-то я и понял, что сказать.

— Впрочем, решать вам, сударыня. — Я осторожно взял Ладу за плечи. — Я неволить не стану. Полномочий таких не имею.

Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Потом подняла конец платка и вытерла глаза.

— Только давайте я вас все же сведу в правильное место. Не бегать же до Купалы. Там и подумаете, как быть. А мы поможем, чем сумеем. — Я отпустил Ладу, отступил на шаг и протянул руку. — У нас и целые маги имеются, и Абдулла Рашидович, и княжна еще, докторша… Может, кто подскажет, как вашему горю помочь.

Лада нахмурилась. Закусила губу, глянула на воду, потом на меня, будто никак не могла решить, что же лучше — послушать странного господина, которого видит второй раз в жизни, или все-таки искупаться.

Но потом решилась. Тряхнула головой — прямо как Лушка перед визитом на кладбище — и взяла меня под руку. Моряки у катера переглянулись и отвернулись. Рассудили, видимо, что ничего страшного: повздорили жених с невестой, а теперь помирились — и в чужие дела порядочному человеку лезть без надобности.

Мы развернулись к парку, но и шага сделать не успели.

— И снова доброго дня, Петр Алексеевич, — произнес за моей спиной знакомый голос. — Вот так встреча.

Я обернулся, не выпуская Ладиной руки. Она и сама вцепилась мне в локоть так, что ногти едва не прошли сквозь сукно.

Барон стоял у ступеней шагах в десяти от нас. Откуда он взялся, я сообразил сразу — за его спиной у пристани покачивался катер с полосатым тентом над кормой — чтобы вампиров ненароком солнышком не поджарило.

У штурвала на носу стоял рулевой в белой фуражке, у топки возился чумазый кочегар, а из трубы струился дымок, будто катер еще не отдышался с дороги. Я такие на Неве часто видел у богатых господ: длинный, низкий, темное дерево под лаком и латунная труба с кольцом поверху. Серьезная машина — рыбацкую лодку обставит втрое и даже не запыхается… Вот только как узнали?

Не иначе приглядывали. То ли уже здесь, в Кронштадте меня срисовали, то ли еще с берега — у барона везде глаза имеются.

Солнце стояло высоко и пекло так, что гранит под ногами нагрелся, как печная заслонка, а его превосходительство стоял на самом свету — без зонта. Приятного в этом для него было мало, я видел. Лицо осунулось, щеки запали, морщины разошлись сеткой, и теперь барон казался еще лет на десять старше, чем в полумраке рагозинской гостиной. Но держался он прямо и даже не щурился.

Крепкий, морда зубастая. Одно слово — старшая кровь.

В отличие от него, Елизавете Генриховне без зонта было не обойтись. Прислугу, видимо, пришлось оставить на берегу, так что держала сама — здоровенный и черный, такой, что хоть впятером под ним прячься.

Рагозин сходил с катера последним, и у него зонтик тоже имелся. Только не как у тетушки, а дамский, с кружевами и розовой лентой на ручке, которого едва хватило укрыть внушительную фигуру его благородия. Собирались впопыхах, и ничего другого в доме, видимо, не нашлось.

А солнце не щадило. Утром Рагозин сигал через полкомнаты, а теперь еле переставлял ноги. Ново… ну да, почти испеченного кровососа гнуло к граниту, будто кто-то забросил ему на плечи пудовый мешок с мукой, а то и два. Глаза слезились от бликов на воде, а зонтик в руке мелко подрагивал — видимо, даже его крохотная тяжесть понемногу становилась непосильной.

Лада подалась вперед, к жениху, но мою руку все же не отпустила. А через мгновение замерла на полушаге, словно налетев на стену.

Почуяла, видимо. А может, увидела то же, что и я. У всех на пристани под ногами лежали короткие послеполуденные тени: у матросов, у офицеров, у торговки с корзиной… Даже у ящика, который кто-то забыл у ступеней. А у этих троих не было ничего. Голый гранит, будто они на нем и не стояли.

Только никто вокруг этого, ясное дело, не замечал.

— Сашенька! — Елизавета Генриховна засеменила вперед. — Отыскалась, голубушка наша!

Голос у старухи дрогнул. Так убедительно, что пара дам у соседнего катера даже заулыбалась.

— Спасибо, Петр Алексеевич, спасибо! — Она приложила руку к груди. — Не знаю, как вас и благодарить!

Ладины пальцы на моем локте разжались. Не совсем, но держалась она теперь едва-едва, кончиками, будто боялась обжечься. И посмотрела снизу вверх так, словно я только что продал ее на Сенной за полтину.

Объясняться я не стал — да и что тут скажешь?

— Нисколько не сомневался в ваших талантах, друг мой. — Барон чуть склонил голову. — С удовольствием задержался бы, но, боюсь, Александре Ивановне уже пора.

Лада отступила на полшага — назад, к моему плечу. Снова взглянула исподлобья, и губы ее беззвучно шевельнулись. Вампиров она боялась, и своего жениха не меньше прочих — вот только и мне теперь не верила. Куда деваться, не знала, и потому не двигалась вовсе.