— И сейчас сидят? — Я замедлил шаг, засмотрелся на воду — и тут же нырнул правым ботинком в лужу. — Да твою ж…

— Могу нести. Надо? Двоих могу.

Физиономия Тойво сделалась еще кислее, чем прежде, но ручищи уже развел — и правда готов. Силы у него хоть на двоих хватит, хоть вместе с коляской, если придется.

— Что мы — девицы, на руках нас таскать? Сами дойдем. За мной, судари.

Полоцкий усмехнулся, не оборачиваясь, и пошлепал вперед, к валунам, по грязи и мелкой воде. Ботинки мокрые, полы сюртука как бы не по пояс забрызганы — а все равно идет так, будто под ним не топь, а мостовая. Спина прямая, трость в руке — разве что не стучал ею, потому как стучать тут не обо что. Морщился ли — с затылка не видно, но и словом лишним не обмолвился.

Статский советник — он и в болотине статский советник.

Ветер, которого по дороге почти не чувствовалось, тут задувал с воды, и мелкие волны лизали камни, накатывая и отступая. Разлив морщился уже совсем рядом — до валунов оставалось шагов тридцать, и когда вместо грязи под ногами пошел песок вперемешку с камешками, ботинки наконец перестали тонуть.

Я всмотрелся. Никого. Валуны мокрые, пустые — только лишайник да птичий помет. Между камнями в воде виднелись космы травы, и больше ничего — ни движения, ни звука, кроме плеска волн.

— Не вылезли, получается. — Я отыскал взглядом солнце — светлое пятно за низкими тучами. — Да и понятно — все равно день.

— Тут они. Смотри внимательней. Только к берегу близко не подходи.

— Утащат? — удивился я. — Они ж только после заката в полной силе, Сергей Иванович. И обычно поодиночке людей ловят, а нас тут вон сколько.

— Это в городе. А тут места глухие. Если русалочья природа верх возьмет — кто знает, что будет.

— Утащат? Могут? — подал голос Тойво.

— Ну, тебя-то вряд ли. Тебя и паровозом не сдвинешь. А вот на Петра Алексеевича могут и позариться. — Полоцкий усмехнулся и взглянул на меня. — Ты у нас мужчина молодой, видный. Если звать начнут — не слушай, у русалки в голосе, считай, вся сила.

— Вот оно как. А я думал — они иначе мужиков заманивают.

— Бывает, что иначе. Но ты ж не дурак вроде — за красивой мордашкой в воду лезть. — Полоцкий пожал плечами. — Вот и не лезь. А то так искупаешься, что на всю жизнь запомнишь.

Я кивнул. «Наставление» читал, статью помнил. И купаться не собирался — мне и мокрых ботинок хватало за глаза. Мы остановились в десятке шагов от валунов, и дальше его высокородие пошел один. Забрался на ближний камень, ступил на второй, потом на третий, подбираясь к самой кромке.

Вода — уже настоящая, не грязь — плескала по ногам, и брюки наверняка намочило по щиколотку, однако Полоцкого такие мелочи, конечно же, нисколько не беспокоили.

Тойво остался чуть позади меня. Застыл неподвижной громадиной и смотрел на воду так, как обычно смотрят на сердитую цепную собаку. Подходить к Разливу ему, видимо, хотелось еще меньше нашего.

— Покажитесь, сударушки. Покажитесь, красавицы. Не обижу.

Голос Полоцкого прозвучал негромко, но отчетливо — разнесся над водой, и серый Разлив как будто прислушался. Даже волны, кажется, чуть улеглись.

Сначала ничего не изменилось. И я уже решил, что не придут, когда саженях в десяти от берега что-то мелькнуло. Не фигура, не лицо даже — просто волна пошла поперек ветра. Потом еще одна, и еще. Силуэты медленно проступали в воде. Кружили рядом с валунами, однако приближаться не спешили. Осторожничали — или, может, просто приглядывались.

А потом я услышал голос.

Голоса, точнее — вразнобой, будто несколько человек заговорили разом, не решив, кому начинать первому. То ли смех, то ли плеск — а может, и шепот. Сразу и не разберешь, слова это или просто вода так шумит.

— Пришел… пришел волчок… Волчок — серый бочок.

На субординацию русалкам, видно, было плевать. Знали, кто пожаловал — и обращались так, как считали нужным. Силуэты понемногу сжимали круг. Уже не просто вода — среди волн мелькнули руки и плечи, потом мокрые волосы. Отсюда будто просто купальщицы — вот только кто в такой день да в такую глушь полезет купаться?

— Выходите, мои хорошие. Потолкуем.

Полоцкий стоял на крайнем валуне, у самой воды, и со спины казался расслабленным, будто вышел прогуляться. Однако трость он теперь держал иначе — то ли ударить готовился, то ли упереться как следует, если будет надо.

— Не выйдем, волчок, — донеслось из воды. — Тяжело нам на земле. Ноги нежные — куда такими по камням? Лучше ты к нам иди.

— Иди, иди… — подхватили другие голоса.

Чуть тише, нараспев, и каждый повторял за первым на свой и лад и как попало, не в такт, но отчего-то все равно получалось красиво. Вроде бы знакомые слова, и смысл понятный, а все равно чужое — каждая фраза тянулась чуть дольше нужного, будто русалки нарочно никуда не торопились.

Куда спешить, если ты в воде навсегда?

Я подошел чуть ближе.

— Стой там, Петр Алексеевич. — Полоцкий чуть повернул голову. — Сказал же — не лезь.

— Еще один пришел, — прошелестел голос из волн. — Молодой. Подходи, не бойся, касатик. Дай на тебя поглядеть.

— Хорошенький какой… — Еще одна русалка рассмеялась. — Чур, мой будет!

Я переглянулся с Полоцким, кивнул ему и осторожно шагнул ближе у камням. Из меня, видимо, приманка вышла поинтереснее — русалки не выдержали и начали медленно подниматься из воды одна за другой.

На вид — девки как девки, разве что бледные сверх всякой меры. Глазастые, волосы мокрые, у кого до пояса, а у кого и ниже. Одни в рубахах или платьях, облепивших тело так, что ткань уже ничего не прятала, а другие вообще без всего — прикрывались шевелюрой, да и то не слишком старательно.

Кожа не зеленая и не синяя, волосы тоже нормального цвета, разве что у некоторых отливали иначе, будто среди прядей ненароком вплелась тина. Впрочем, у них и черты были чуть другие — скулы не так, глаза слишком большие и посажены самую малость шире, чем бывает у людей.

Тоже красота, но какая-то чужая, нездешняя. Видимо, старшие из русалок провели на дне Разлива столько лет, что вода изменила саму их суть. А те, что помоложе — обычные девки, хоть сейчас в город выпусти, только одень прилично. Ничего лишнего, однако все, что женскому телу положено — присутствует в полной мере.

Я не отвернулся. Не поп и не гимназист — насмотрелся за годы и на живых, и на мертвых. Знал, как все там выглядит, когда из одежды мокрая тряпка или вовсе ничего. И смущения никакого не испытывал, однако русалки нарочно поворачивались так, чтобы видно было лучше. Одна перекинула волосы через плечо, другая потянулась на камне, третья провела ладонью по мокрому бедру — дразнилась.

А я смотрел — и ничего. Тело не лезло вперед, и в голове было так же ясно, как и прежде. То ли русалочьи чары на суше и впрямь слабее, то ли на троих их оказалось маловато.

— Поглядеть хотите? — усмехнулся я. — Глядите.

Полоцкий обернулся, нахмурился, но сказать ничего не успел. Я шагнул к самым валунам — и русалки вдруг притихли. Разом, будто придавило. Некоторые отпрянули обратно в воду, а те, что сидели на камнях, улеглись, прижимаясь к граниту. Не испугались, пожалуй, однако теперь смотрели на меня осторожно, снизу вверх.

Я подошел еще ближе и сел на камень рядом с Полоцким. Холодно, мокро, да и удобства никакого, но так почему-то показалось правильно — всякое случалось, конечно, но не привык я, чтобы женщины в ногах лежали, да еще и таком количестве.

Одна тут же потянулась — обеими руками сразу.

— А ну-ка, сударыни — ведите себя прилично!

Сказал я больше для порядка, чем всерьез, и русалки тут же почуяли — и осмелели. Одна приподнялась на локте и улыбнулась, другая подобралась ближе по камню и принялась накручивать мокрый локон на палец, поглядывая исподлобья с таким видом, будто на ярмарке приценивалась. Третья засмеялась — и зачем-то толкнула соседку локтем.

Тащить меня в воду они явно не собирались, но все равно вели себя, как вели. Иначе, видимо, давно уже разучились.