Видно, что ругается с чувством — не только для дела, а еще и в удовольствие. И шуму от десятника одного было, пожалуй, как от половины артели.

Показалось даже, что лес за спиной вздохнул. Негромко, однако с явным недовольством.

— Вот, видимо, наш голубчик. Больше я тут чухонцев не вижу. — Я обернулся. — Прости, Тойво. Ты не в счет.

Великан сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. И смотрел — то на меня, то на десятника, то обратно в лес, явно соображая, что делать дальше. Выбор, впрочем, был невелик.

— Бить будем, ваше благородие?

— Погоди пока, — отозвался я. — Посмотрим, что за господин. Пойдем потолкуем.

Мы поднялись по насыпи. Рабочие один за другим бросали инструмент и оборачивались — кто с любопытством, а кто с опаской. На высокое начальство я уж точно не походил, однако гости здесь, надо думать, бывали нечасто.

— Вы откуда такие взялись? Нечего тут бродить — не видите, люди работают.

Десятник развернулся к нам и сразу вдруг сделался еще крупнее, чем виделся издали. Не с Тойво ростом, конечно, но меня повыше, и еще как. Он шагнул навстречу, расставил ноги — и смотрел так, будто мы ему в кашу наплевали.

Знал я таких — и в сыскном на Гороховой видел, и в Туркестане попадались. А среди шпаны на Сенной и Лиговке как бы не каждый сперва рот открывает, а потом уже разбирается, кто такой и зачем к нему пожаловал. И пока не получит как следует, говорить без толку.

— Люди-то работают. — Я шагнул вперед. — А ты, я погляжу больше языком чешешь.

— А тебе что за дело? — Десятник нахмурился, и на заросшем светлой щетиной лице заиграли желваки. — Шел себе мимо — и дальше иди.

Он оглядел нас — быстро, но цепко, явно подметив все, что надо. Тойво за моим плечом, ружье за спиной, охотничьи сапоги и рагозинскую куртку, которая и в вороте была великовата, а на плечах и вовсе висела.

Прикинул что-то, и видно было, пожалуй, что думает: Тойво в армяке — стало быть, мужик из простых, то ли кучер, то ли слуга при господине. Я — вообще не пойми что. Куртка хозяйская, дорогая, а сидит — как на огородном пугале. Ни шляпы, ни перчаток, хвоя на плечах, и говорит не по-благородному.

Не серьезный охотник, а так, хоть и при оружии. Да и кто пойдет охотиться у стройки — дичь на три версты распугали. Совсем бестолковый разве что. Может, купеческий сын, а может, вообще приказчик чей или из старшей дворни. Такому и по шее дать — невелик грех.

Ну и пускай думает.

— Дело у меня к тебе есть, морда чухонская. — Я покосился на Тойво, но тот только вздохнул. — Говорят, барышню обидел.

— Чего ты городишь? Какую барышню?

За спиной у десятника зашушукались. Артельщики побросали тачки и лопаты, подтянулись посмотреть. Тот оглянулся и явно заметил — ждут, что старший скажет. Авторитет — штука хрупкая, особенно когда весь на голосе да на кулаке.

— А тебе за такие разговоры по-хорошему рожу бы разбить надо, — проворчал десятник.

— Так кто ж тебе не дает. — Я сбросил ремень с плеча, положил ружье на землю и поднялся на пару шагов по насыпи. — Или ты только девок обижать смелый?

— А ну пошли отсюда, пока зубы целы! Последний раз говорю.

Десятник спустился мне навстречу, не торопясь закатывая рукава на рубахе. Рабочие потянулись следом. Кто-то ухмыляясь, а кто-то с опаской. Вторые, видимо, оказались потолковее — сообразили уже, что если не простому человеку, а барину физиономию поправить, недолго и на каторгу загреметь. А у десятника уже глаза кровью налились — норовистый, да и ума, похоже, небольшого. Завелся, шел впереди всех, но не размахнулся все же, поосторожничал — только схватил за грудки.

— Ступай отсюда! — Он дыхнул в лицо луком и махоркой и силой потащил меня обратно к лесу. — А вернешься — морду набок сверну!

Я только этого и ждал.

Ударил снизу, в челюсть — как учили на Гороховой. Десятник мотнул головой, отпустил куртку, однако на ногах устоял — крепкий, зараза. И в ответ лупить начал сразу, без всякой передышки. Кулаками орудовать он явно умел, но без изыска, по-деревенски. С замахом на полсажени — сильно, зато сразу видно, куда полетит.

А я нырял, уходил и бил коротко — и не в морду, которую в драке всегда берегут, а ниже, в печень и по ребрам. Один раз туда схватить, может, и не страшно, но на третий у кого угодно дыхание собьется — главное самому выстоять и в нос не получить.

Стычка, другая — и стало ясно, что долго десятник не продержится: силы у него было как бы не вдвое против моей, руки длиннее, однако выучка все же побеждала.

— Чего стоите, остолопы? — Он отступил на шаг и вытер юшку рукавом. — Ломай их!

Рабочие рванули ко мне — не все разом, конечно, но человек пять точно, а за ними уже и остальные. Один, тощий и верткий, налетел сбоку и повис на плече, вцепившись обеими руками — его я просто стряхнул, как собаку. А дальше за спиной раздалось сопение.

И в дело вступил Тойво.

Уже без картуза — видимо, успел снять и сунуть за пазуху по своему обыкновению, пока я разговаривал. Первому рабочему, который подвернулся, дал затрещину — не кулаком, слава богу, иначе голову бы проломил с его силищей. Но и ладонью хлопнул так, что мужик выдал сальто, будто акробат из цирка Чинизелли на Фонтанке.

Второй попробовал обойти — Тойво поймал его за ворот одной рукой, приподнял и швырнул в сторону. Третий замахнулся лопатой и приложил великана по спине — с оттяжкой, от души. Черенок треснул пополам, а Тойво даже не дернулся. Отмахнулся, как от мухи — и мужик улетел, загребая сапогами щебень.

А дальше и бить уже никого не пришлось. Тойво просто снимал с себя рабочих и укладывал — бережно, даже с заботой, пожалуй, хоть те и не стеснялись. Одного за другим, молча, без всякой злобы на лице, будто картошку сажал. Кого в щебень, кого на шпалы в стороне, кого в траву у насыпи — каждому нашлось место.

В общем, завершилось все быстро. На ногах из артели осталось всего пятеро, и те больше не лезли — стояли поодаль. И смотрели на нас с тем выражением, с каким смотрят на пожар, который вроде бы потух, но подходить еще рано. А с десятником я закончил сам: нырнул под кулак, врезал сбоку в скулу, и тот сел прямо на насыпь. И захлопал глазами — видимо, так и не понял, что случилось.

И когда все наконец стихло, показалось, что сзади в лесу кто-то засмеялся, будто дерево на ветру скрипнуло. А может, и правда дерево — кто ж его знает.

— Ну что, получил, дурак? — Я склонился над поверженным десятником. — Теперь нормально говорить будешь?

Тот сидел и трогал челюсть — осторожно, двумя пальцами, как трогают горячее. Потом даже залез пальцем в рот — видимо, проверить, на месте ли зубы. Один глаз уже заплывал, из носа текло, но смотрел десятник без злобы — скорее озадаченно.

Остальные тем временем уже сами расселись вдоль рельсы — не иначе решили отдохнуть, раз уж оказия вышла и никто не гоняет. Один полез за краюхой в сумку, другой за кисетом, третий за фляжкой — и через минуту над насыпью потянулся густой дым от махорки, а к нему добавился запах хлеба и сала. Кто-то развернул тряпицу с огурцами, а кто-то уже вовсю жевал, поглядывая на нас.

В животе тут же заурчало — но не до еды сейчас.

— Буду. — Десятник усмехнулся и вытерся рукавом. — А ты крепкий. Бить умеешь. Давно меня так никто не усаживал.

— Ну так кто ж тебе виноват. — Я опустился рядом на корточки. — Так что про барышню скажешь? Была тут?

— Была. Третьего дня, с утра самого. Мы только костер развели, чай поставили — а она из леса выходит. Одна.

— Какая из себя?

— Платье хорошее, барское. А сама вся в грязи — подол изодран, и башмаки мокрые. — Десятник плюнул кровью на щебень. — Будто в лесу ночевала.

— А вы чего? Подошли?

— А что нам — смотреть? — На этот раз голос подал кто-то из артели. — Мы ж по-людски. Говорю — иди, мол, к огню, чаю налью, согреешься. А она молчит. Будто не слышит, или немая.

— И что — вот так просто позвали? — усмехнулся я. — И за руки не хватали даже?