Жухлая трава под ногами сухо шуршала от каждого шага. Туман вокруг изгибался причудливыми фигурами, складываясь в незнакомые лица, обнажённые тела и призрачные надгробия. Холодный воздух, недвижимый даже слабым ветром, обжигал кожу изморозью.

— Куда мы идём?

Я обернулся. Орк Емелька, разом помолодевший, в белой холщовой рубахе и босоногий, держал меня за руку, будто ребёнок, и не собирался отпускать.

— Туда, — я кивнул на стену тумана.

— А зачем?

— За надом. Идём.

Сжав пальцы, я потянул его дальше. Какое-то шестое чувство шептало мне: нельзя останавливаться, надо двигаться вперёд, пока не найдём хозяйку этого места. А иначе туман сомкнётся вокруг нежданных гостей и мы навечно останемся бродить в этом густом «молоке».

Ещё через сотню шагов, на самой грани слуха, мне послышалось кошачье урчание. Мурзилка, если это он, был где-то рядом, прячась в белой завесе. Почему-то мне порой чудилась его тень — огромная, размером со слона, если не больше. Она оббегала нас кругом и исчезала, чтобы снова появиться где-то рядом.

— Не туда.

Из тумана выступила тёмная фигура. Здесь, за гранью привычного мира, Лукиан выглядел по-другому. Худой, поджарый, с острыми чертами лица и очень-очень мрачный. Вместо подрясника и скуфейки — чёрный кафтан и шапка с тёмным мехом, вместо чёток рука сжимает кнут.

— За мной, — скомандовал он хриплым басом.

И, не дожидаясь нас, Лукиан пошёл в другую сторону. Туман отшатывался от него, будто опасался касаться угольных одежд. Я поспешил за ним, таща за собой Емельку.

Долго идти не пришлось. Пара сотен шагов, и мы оказались возле каменной плиты, лежащей на гранитных валунах. Ровную, как стол, поверхность рассекала глубокая трещина, словно плиту раскололи могучим ударом.

— Ждём, — скомандовал Лукиан и замер возле каменной конструкции.

Время тянулось медленно. «Монах» застыл, будто муха в янтаре — не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Емелька топтался рядом со мной, переминаясь с ноги на ногу. Мурзилка, если мне не показалось, фыркая, бродил вокруг, не рискуя выходить из тумана.

— И долго так ждать?

Лукиан обернулся и с возмущением посмотрел на меня.

— Сколько надо, столько и будешь ждать. Ты Хозяйке не указ, когда приходить. Ишь, выискался! — «монах» ехидно осклабился. — Давай, ещё покричи в туман, может, откликнется кто. Здесь много всяких ходит, кому живые как леденец.

Мне бросились в глаза его зубы. Вместо обычных человеческих у него во рту был целый набор хищника. Острые, белые, с торчащими загнутыми клыками. Заметив мой взгляд, Лукиан сжал губы и отвернулся.

— Учить тебя и учить, отрок, — буркнул он, — с почтением надо, с уважением. Кланяться не забывай, в пояс. Говори тихо, гляди в землю, смотреть на Хозяйку даже не думай. Строга, ох строга она, если не угодишь!

У меня запершило в горле от этих слов. Да уж, понятия у старого опричника-некроманта ещё те, старорежимные. И ведь не скажешь ему, что спокойно разговаривал с Хозяйкой, и всё было отлично. Не поймёт! Ещё и удар его хватит от моей «дерзости». Как объяснить, что Смерти плевать на поклоны и пиетет — через её руки проходят и простолюдины, и великие короли, и все равны перед ней.

— Ох, чую, намучаюсь с тобой, отрок. — Лукиан на секунду обернулся и сердито зыркнул на меня. — И ведь старшой уже, розгой не поучишь.

— Смотри, Луциан, как бы он тебя учить не стал.

Мягкий голос, неожиданно прозвучавший из-за спины, заставил нас с «монахом» вздрогнуть.

— Хозяйка, — Лукиан повернулся к женщине, появившейся из тумана, и низко поклонился, коснувшись рукой травы. — Явился пред очи твои с учеником, как и приказывала.

Я не стал повторять за ним и только склонил голову.

— Вижу, — Смерть в мгновение переместилась к нам, — и не только с ним.

Она протянула руку и взяла замершего Емельку за подбородок.

— Не бойся, — улыбнулась женщина, — больно уже не будет.

— Я звал тебя, — орк улыбнулся в ответ. Голос его наполнился спокойствием, а во взгляде исчезла тоска, — и ждал, когда ты придёшь. Чего же мне бояться?

— Идём, — она взяла его под руку, — я провожу тебя на другую сторону.

Вдвоём они двинулись прочь от нас. У самой границы тумана Смерть обернулась и царственно махнула рукой: мол, свободны, голуби сизокрылые, ваша работа окончена. И пропала вместе с Емельяном за серой пеленой.

— Не люблю эту работу, — проворчал Лукиан, — измаешься весь, пока приведёшь, а награды никакой.

Я только пожал плечами. Грех жаловаться, когда чёрный песок окупает все остальные неудобства.

— Идём, отрок. — Клешня «монаха» цапнула меня за локоть. — Тяжело мне здесь.

Емелька лежал на лавке и уже не дышал. Лицо у мёртвого крестьянина сделалось спокойное и умиротворённое. Морщины разгладились, а на губах застыла блаженная улыбка.

— Вот и славно, — пробасил Лукиан, очнувшийся первым, — теперь и домой можно.

Он сбежал из избы, оставив нас с Таней наедине с покойником.

— Так страшно было, Константин Платонович, — девушка взяла меня за руку. — Темно сделалось, и будто всё белым заволокло. А вы таким замогильным голосом говорили, у меня чуть ноги не отнялись.

— Что говорил? — я несколько раз наклонился, разминая затёкшую спину.

— Сказали: исполнено. Три раза аж! А отец Лукьян вам отвечал, только не по-нашему, ни словечка непонятно было.

Я кивнул и повёл девушку к выходу. Пора было заканчивать ночное «приключение» и возвращаться домой.

Лукиан зря торопился к дрожкам. Мне пришлось немного задержаться: дать денег жене Емельки, потерявшей кормильца, и переговорить со старостой. Раз уж приехал в деревню, надо пользоваться и решить некоторые вопросы: на обитателях Крукодиловки я собирался обкатать производство зажигалок.

Так что к дрожкам я с Таней подошёл только минут через сорок. Лукиан, с котом на коленях, успел задремать и всю обратную дорогу богатырски храпел. Проснулся он уже на подъезде к Злобино и сразу же спросил:

— А что, охота в округе есть? Дичь водится?

— Имеется.

— Хорошо, — монах одобрительно кивнул, — вот отдохну пару деньков и сходим с тобой, отрок. Постреляем.

— Я не люблю охотиться, отец Лукиан.

— Надо, отрок, надо. Покойников для учёбы мучить — дело дурное. А вот зверушку какую хоть десять раз поднимай и укладывай.

Он широко улыбнулся и похлопал меня по плечу.

Напрасно Лукиан волновался — к завтраку мы успели. Да и не стала бы Настасья Филипповна без меня, хозяина поместья, накрывать на стол. С моим приездом ключница серьёзно озаботилась возвращением «правильных», с её точки зрения, порядков и зорко следила за их исполнением. Скажу честно, мне это нравилось: очень удобно, когда «вовремя» подстраивается под тебя. Жаль только, что исключительно в моей усадьбе.

— Костя, — задержала меня княгиня после завтрака, — ты не занят? Найдётся время для разговора?

— Для вас — всегда, Марья Алексевна. Прогуляемся вокруг пруда?

— Нет, лучше в кабинете. Сейчас кое-что возьму и поднимусь туда.

Княгиня пришла минут через двадцать, держа в руках плоскую шкатулку, и чопорно села на диван.

— Расскажешь, что у тебя с Голицыным вышло?

Опустив некоторые детали, я расписал ей нашу с Кижом поездку, от знакомства с сыном князя до злополучной стычки на Чёрном ручье. Марья Алексевна особенно подробно расспросила о смерти Голицына, изредка хмыкая и пряча улыбку.

О последних словах князя рассказывать я не стал. На обратном пути домой было время обдумать их и прийти к выводу: ложь, враньё и провокация. Голицын даже умереть без каверзы не мог и хотел напоследок столкнуть меня с княгиней. Стоило вспомнить его письмо к Диего и прочие факты, как всё вставало на свои места. А его фразочка, что «Долгорукова тебя использовала» должна была зацепить за эмоции. Вот только Марья Алексевна и не скрывала от меня, что хочет смерти князя, и я добровольно взялся за эту работу. Так что ловиться на посмертный крючок Голицына и портить отношения со старой фрейлиной я не собирался.