— Обер-лейтенант Майер где? — спросил Вяземский.
— В крайней комнате, как и в прошлый раз, ваше благородие. С утра читает, я ему вчера выдал «Войну и мир» из канцелярии, на немецком — у нас перевод лежал, никто его здесь не просил.
Вяземский одобрительно кивнул.
— Хорошо придумали, штабс-ротмистр. Это и мне сегодня поможет. Пойдёмте, прапорщик.
Мы прошли через сени. В доме было тепло и пахло дровяным дымом. В первой комнате — обычная канцелярия пересыльного: стол, стул, печка, разложенные бумаги, архивные подшивки. Во второй — стена с полкой, на полке — несколько толстых журналов в кожаных переплётах, гипсовый крест. В третьей, крайней — небольшая опрятная комнатка с койкой у дальней стены, столом у окна, тремя стульями и ковриком на полу. На столе — пустая чашка, пепельница с коротким окурком, раскрытая книга. У стола сидел Майер.
Он поднялся, когда мы вошли: в серой шинели без знаков различия, выданной ему вместо мундира, гладко выбритый, светлые волосы причёсаны. Держался он, как и говорил Вяземский, ровно и был спокойнее, чем я ожидал.
— Herr Leutnant Wjasemski, — поздоровался он с лёгким поклоном. Потом перевёл взгляд на меня, узнал. — Herr Fähnrich. Я надеялся, что мы с вами встретимся ещё раз.
Вяземский чуть отступил в сторону, освобождая мне место у второго стула.
— Прошу, прапорщик. Садитесь.
Я сел. Майер сел напротив.
— Как вы здесь, Herr Майер? — начал Вяземский по-немецки. — Комендант говорит, вам вчера выдали «Войну и мир».
— Спасибо, господин поручик. Книга длинная, это то, что я могу читать долго, без усталости. Мне она помогает занимать день. Автор у вас гениальный. Я его раньше не читал.
— В Инсбруке у вас Толстой в университете не входил в программу?
— У нас в университете, господин поручик, входила сначала латынь, потом Савиньи, потом Иеринг. На Толстого оставалось мало времени, а если и оставалось — желающие читали его по-немецки не в университете, а в кафе.
Вяземский повёл уголком рта — я это уже узнавал как его способ выразить удовольствие без видимой улыбки.
— Прапорщик у меня тоже юрист, учился в Московском университете. Я подумал, вы, возможно, найдёте общие темы.
— С удовольствием, — Майер посмотрел в мою сторону. Глаза у него серые, спокойные. В отличие от той ночи, когда я взял его в блиндаже, сейчас в них не было страха.
Вяземский молча сел на дальний стул у входа и раскрыл блокнот.
— Herr Mesenzew, — Майер начал медленно, подбирая темп, чтобы я успевал. — Вы читали Савиньи в подлиннике?
— Отдельные главы, — я ответил осторожно. — У меня была тема по римскому праву и его рецепции в германском обычае. Я читал второй том «System», местами третий. Полностью — нет. Времени не хватило.
— А раздел о правоспособности юридических лиц во втором томе?
— До этого раздела не добрался. А вы читали?
— Пробовал. У Савиньи, вы согласитесь, второй том легче для читателя, третий — тяжелее, четвёртый — выдерживает только тот, кто читал предыдущие три подряд. — Он слабо улыбнулся. — Я третий том не дочитал. Мобилизовали.
— Понимаю.
— Ваш университет — он, вероятно, читал Савиньи в русском переводе?
Я подумал секунду, взвешивая, как отвечать.
— На факультете у нас преподавал приват-доцент, который готовил русское издание «System» с комментариями по заказу Санкт-Петербургского юридического общества. Его издание ещё не вышло к войне, насколько я знаю. Студентов он гонял читать Савиньи по-немецки. Тем, кто не читал, ставил две, и нам было лень их пересдавать. Так выучился.
Майер рассмеялся — неожиданно, по-молодому. Смех вышел чуть неумелым: похоже, в последние недели ему было не до смеха.
— У нас в Инсбруке была похожая традиция. Профессор Штольц не принимал зачёт по Савиньи, если студент не показывал ему подчёркнутых страниц. Мы подчёркивали к коллоквиуму то, что нам было непонятно. Штольц брал листы, пробегал глазами, и по тому, что мы подчеркнули, оценивал, на каком мы уровне. Очень практичная система. У вас такого не было?
— Не было.
— Жаль. Пожалуй, единственный профессор, ради которого я ходил в библиотеку за неделю до экзамена, а не за день.
Он посмотрел мимо меня, в окно. Лицо у него сделалось почти домашним: кажется, вспомнил свой университет. Потом снова повернулся ко мне.
— Herr Mesenzew. Вы говорите по-немецки с очень точным синтаксисом, — произнёс он. — Но у вас акцент, который я не могу определить. Не прусский, не рейнландский, не баварский, не швейцарский. Как будто вы учили немецкий из книг, в последние годы, и язык, который вы учили, был современный литературный немецкий, без диалектной окраски. Такое бывает у людей, которые много читали и никогда не разговаривали. Но вы разговариваете хорошо. Это редко.
У меня перехватило горло. За спиной сидел Вяземский. Что из этого разговора он занесёт в блокнот? А что — в частное письмо в Петроград?
— У нас в университете, — ответил я в том же темпе, что и Майер, — немецкий преподавал герр доктор Гёрц, уроженец Берлина. Он нас учил литературной речи. Диалекты мы не практиковали. К тому же я много читал по-немецки для своего курса. Потому и немецкий книжный: разговорной практики у меня мало.
— Герр доктор Гёрц, — задумчиво повторил Майер. — Он публиковался?
— Кажется, выходили сборники, но я их не читал.
— Я спросил только потому, — Майер улыбнулся, — что у меня в Граце есть родственник по фамилии Гёрц. Возможно, однофамилец. Возможно, нет. Редкая фамилия.
Я улыбнулся в ответ, стараясь, чтобы улыбка вышла естественной.
— Мир тесен, Herr Майер.
— Теснее, чем мы обыкновенно думаем, — он кивнул. — Особенно на войне.
Вяземский на дальнем стуле медленно поднял голову от блокнота. Я почувствовал спиной его взгляд.
Через полчаса мы говорили уже о другом.
Майер рассказал — между прочим, почти как университетскую жалобу, — что в сентябре, после прибытия в полк, в офицерском собрании дивизии у них выступал штабной полковник из Вены, который говорил о «зимней операции». «Он говорил, — произнёс Майер, глядя в окно, — что к середине декабря дивизия должна быть готова к переброске на юг, в Карпаты. Он не объяснял зачем. Он просто сказал: „готовьтесь к горам“. Мы тогда не поняли. Мы же все думали, что идём на север, к Варшаве».
— «Переброска на юг к середине декабря», — Вяземский негромко повторил по-русски, не обращаясь ни к кому.
— Это я вам говорю как то, что слышал тогда, господин поручик. Я не знаю, насколько это в силе сейчас. У нас после августа очень многое меняется.
— Спасибо, Herr Майер, — Вяземский произнёс это по-немецки, и тон у него был почти искренне благодарный. — Это полезно.
— Я понимаю, что этой фразой я нарушаю служебный долг офицера, — Майер развёл руками. — Поймите и вы: я в плену, мне двадцать пять лет, я хочу вернуться домой к Рождеству. Не в этом декабре, так в следующем. Я рассчитываю, что если мой полк воюет в Карпатах в декабре, война закончится быстрее, потому что это безумие — воевать в Карпатах зимой. А если я вам этой фразой помогу её закончить на день раньше, значит, мой долг перед невестой в Граце больше, чем долг перед штабным полковником из Вены.
Он сказал это без надрыва, почти сухо. Я сидел, смотрел на него, и продолжать мне сейчас совсем не хотелось.
Вяземский встал со стула, закрыл блокнот.
— Herr Mesenzew. Думаю, на сегодня достаточно.
— Согласен, — я поднялся.
Майер тоже поднялся. Мы с ним постояли на расстоянии шага.
— Herr Fähnrich, — он посмотрел мне в глаза. — Если у вас в Москве после войны будут лекции по Савиньи, пришлите мне название. Я бы хотел прочитать русское издание.
— Пришлю, Herr Майер.
Мы пожали друг другу руки.
Обратно в полк мы ехали той же дорогой. Фёдор Тихонович сидел, как и утром, на козлах, молчал, жевал чёрствую булку, которой его угостили в сарае у знакомого.
Вяземский молчал первую версту, потом произнёс:
