К одиннадцати вечера гости разъехались. Вяземский проводил Крылова до повозки, отправлявшейся в дивизионный штаб. Ржевский и я остались в кабинете Добрынина ещё на четверть часа, по его прямому приглашению.

Добрынин налил себе наливки и пододвинул графин нам с Ржевским.

— Выпейте, господа. По маленькой. Сегодня было трудно, завтра будет полегче.

Мы выпили. Наливка, как и в прошлый раз, была плотная, тёмная, с вишней.

— Мезенцев, — Добрынин перевёл на меня взгляд. — Ты хорошо сегодня работал.

— Ваше высокоблагородие.

— Я к тому, что ты правильно не выпирал. Ты отвечал коротко. Ты не хвалился немецким, не хвалился Мейном, не хвалился зигзагом. Ты говорил про работу, а не про себя. Это в твои двадцать три года — качество, которое у нас в полку я ценю. Крылов это заметил, и я заметил, что он заметил.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Я тебя, Мезенцев, об одной штуке предупрежу. Крылов у нас в дивизионной разведке считается человеком порядочным. По меркам разведки. Это не значит, что он порядочный по меркам домашней жизни. Это значит, что если он из тебя захочет получить что-то, он это попробует получить. Если не удастся — не обидится. Если удастся — будет использовать. Это его работа.

— Понял.

— К декабрьской встрече с чешским офицером я тебя проинструктирую отдельно, ещё в ноябре. Ржевский с нами будет.

— Так точно.

Добрынин отпил ещё глоток наливки.

— И ещё одно. Вяземский сегодня был доволен в одном и недоволен в другом. Доволен тем, что я дал ход встрече с Крыловым: он у себя в отчёте выше напишет «устроил знакомство, есть первая дивизионная линия». Это ему в зачёт. Недоволен тем, что я тебе позволил отвечать через Ржевского, а не через него, и он это уже понял. Он будет в ближайшие недели искать способ поднять свою ставку на тебе заново. Жди от него дополнительной любезности или, наоборот, короткого испытания на прочность. С Вяземским ты всегда — ровен. Не груб, не тёпл. Ровно.

— Ровно, — повторил я.

— Ну и всё. Ступайте, господа. Мезенцев, — у двери он почти по-отцовски положил мне ладонь на плечо, — хорошо держишься. Я тобою сегодня был доволен. Иди спать.

На обратной дороге в роту Ржевский молчал до самого просёлка за Ведринами. Потом произнёс, не поворачиваясь:

— Мезенцев.

— Да, ваше благородие.

— Вы сегодня в кабинете увидели, как это работает.

— Увидел.

— Вам это, я предполагаю, в средневековой истории знакомо.

— По форме — да, ваше благородие.

— По форме всё это старо, — отозвался Ржевский. — Но мне в вас интересно другое.

— Что, ваше благородие?

— Вы сегодня не стали скрывать своего интереса к Тевтонскому ордену. При Крылове, который слышал об этом впервые. При Вяземском, который уже кое-что знает. Вы осознанно это сделали?

Я подумал и ответил честно:

— Не осознанно, ваше благородие. Сам не заметил, как заговорил о курсовом сочинении. Потом Крылов назвал Тевтонский орден. И у меня само вырвалось то, что правда.

Ржевский долго молчал.

— Мезенцев, — наконец проговорил он. — Это у вас не оплошность. Это у вас шаг к откровенности. Маленький, в присутствии Добрынина, в защищённой обстановке. Но — шаг. Это значит, что вы, возможно, сами того не понимая, готовитесь к разговору со мной, который я вам однажды обещал. Вы готовитесь. И я тоже.

— Ваше благородие.

— Не отвечайте. Я не прошу. Я просто замечаю.

Мы ехали дальше молча. Снег в поле лежал уже плотный, слежавшийся, не то что десять дней назад: ударили первые настоящие морозы. Полозья саней шли ровно. Буланая лошадь спокойно пофыркивала, и пар валил у неё из ноздрей двумя столбиками.

Я сидел, глядя в чёрное поле справа, и больше не гнал мысль, которая давно не давала мне покоя.

Ржевский знал.

Знал не полностью, но знал достаточно. И ждал, когда я сам захочу или буду вынужден раскрыться. Добрынин, вероятно, знал меньше, но и он что-то видел, и его сегодняшнее «ты правильно не выпирал» относилось не только к ужину с Крыловым, но и ко мне самому.

Я снова представил себя младшим братом, который уже живёт в орденском доме, но ещё не решился рассказать о себе старшим. Его приняли, а он всё держится у порога. Как долго можно так прожить?

Ржевский сегодня дал понять: он готов слушать.

Я отвёл себе три дня: вторник, среда, четверг. Если и тогда промолчу, им останется судить обо мне по догадкам.

Я доверял им. Значит, пора было и самому на что-то решиться.

В землянке я лежал на нарах, слушая, как за перегородкой мерно дышит спящий Ковальчук и как Фёдор Тихонович в углу по обыкновению неслышно перебирает чётки. Буржуйка догорала. Снаружи стояла густая зимняя тишина, только изредка где-то за третьим батальоном хлопала одиночная винтовка: часовой на чужом участке палил от холода или со страху.

Я думал о словах Добрынина: «за тобой стоять будут Ржевский и ещё трое-четверо офицеров из нашего круга». И о словах Ржевского: «Вы готовитесь. И я тоже».

Рассказать Ржевскому — но что именно? И сколько правды он сможет принять?

С одной стороны, меня уже приняли. Добрынин обещал защиту. Ржевский сдержал все свои обещания. Никто не требовал рассказа в уплату.

С другой — я устал быть гостем, устал всё время помнить, что сказать можно, а о чём лучше промолчать.

Выбрать между этими двумя соображениями было непросто, и в эту ночь я так и не выбрал.

Но одно маленькое практическое решение я всё же принял: решил, что в четверг утром, если Ржевский меня позовёт — а он, я знал, позовёт, — я не буду уходить от разговора. Пойду. И там, по обстоятельствам, решу, до какой глубины правды дойти.

Я повернулся на другой бок. Фёдор Тихонович в углу, не поднимая головы от чёток, тихо проговорил:

— Спите, Сергей Николаич. Завтра будет новый день.

— Завтра, Фёдор Тихонович.

И я уснул.

Снаружи над галицийской землёй стояла первая по-настоящему зимняя ночь с ясным небом, чёрным, с крупными редкими звёздами. На востоке, над польскими полями, незаметно поднималась тонкая ледяная полоса облаков. К утру, похоже, снова выпадет снег.

Позиция 4-й роты, землянка Ржевского. 25–27 ноября 1914 года.

Во вторник, двадцать пятого ноября, я весь день провёл у себя. Удалось даже не выходить из землянки на построение: Бугров взял мою роль на себя, а Ржевский разрешил это короткой запиской, которую принёс посыльный: «Лежите, Мезенцев. У меня будет время — к вам загляну». Я лежал и думал.

Мне нужно было решить, что рассказать Ржевскому в четверг, если он позовёт. Я был почти уверен, что позовёт.

Вариантов ответа, честно говоря, у меня было три.

Первый — полная правда. Я — Глеб Сергеевич Бирюков, историк-медиевист двадцати девяти лет из две тысячи восемнадцатого года; четырнадцатого октября очнулся в лазарете в теле прапорщика Мезенцева и не имею ни малейшего понятия ни о том, как это произошло, ни о том, как из этого выйти. Так и скажу.

Это вариант честный, даже пугающе честный: Ржевский ведь может и поверить. А поверив, должен будет с этим знанием что-то делать. Либо держать его при себе и жить с ним, как с чужим больным ребёнком на руках. Либо передать выше, Добрынину. Я боялся, что тот, хоть и «свой», такого не выдержит, и не был готов отплатить ему таким ударом за то, что он сделал для меня накануне в кабинете.

Второй вариант — полная ложь. Ничего особенного, ваше благородие, мне просто после контузии видится, что память работает иначе. Медицинское. Никакой мистики. Идите спать.

Это вариант трусливый. Он сработал бы, будь Ржевский глупее. Но Ржевский не глуп и прекрасно понимает, что отговоркой «ничего особенного» тут не обойтись. Он заметил мой «Тевтонский орден» на ужине. Он заметил мою записку для Добрынина. Он заметил мою рукопашку лопаткой в октябре. Он всё замечал с первой недели после моего ранения и, похоже, мысленно вёл на меня папку. Предложить ему сейчас «ничего особенного» значило бы обесценить его доверие.