Добрынин вышел мне навстречу в домашнем сюртуке, как в наш первый вечерний разговор. Поклонился. Ржевский был уже у стола, без своей обычной тёмной шинели, в гимнастёрке. Фишка лежала у ног Добрынина: Ржевский, видно, взял её с собой из роты.

Вяземский и капитан Крылов приехали через пять минут после меня. Вяземский был в своей обычной шинели с чёрным воротником поверх мундира. Крылов оказался человеком лет сорока, сухим, подтянутым, с коротко подстриженной тёмной бородой с проседью и живыми карими глазами, куда более быстрыми, чем у Вяземского. Одет он был в тёмный штабной мундир без украшений. На правой руке у него было тонкое золотое обручальное кольцо, под левым глазом белел старый, едва заметный шрам.

— Капитан Крылов, штаб тридцать третьей пехотной дивизии, по разведывательной части, — представил Вяземский.

— Иван Петрович Крылов. — Капитан поклонился Добрынину, чуть склонил голову перед Ржевским и повернулся ко мне. — Прапорщик Мезенцев. Наслышан.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие.

— Прошу за стол, господа, — пригласил Добрынин. — Мы сегодня без чинов. Иван Петрович, вы садитесь справа от меня. Дмитрий Александрович, слева. Мезенцев, напротив. Ржевский, рядом с Мезенцевым. Фёдор Тихонович внизу, если нужно — позовёте.

Мы сели, и Добрынин положил на стол рядом с графином листок с меню в две строки, составленный им самим для порядка.

Первые полчаса ужина прошли как у Добрынина всегда: степенно, без торопливости, с долгим разговором о погоде, о польских дорогах, о перспективах снегов и о последней новости из штаба армии о награждении одной из соседних дивизий за октябрьские бои. Крылов говорил мало, слушал много. Вяземский поддерживал общий разговор с той же столичной невозмутимостью, с какой он иногда говорил со мной в повозке.

Я ел медленно, пил чай, слушал. Время от времени кратко отвечал, когда кто-то из старших ко мне обращался. По-настоящему разговор начался во второй половине ужина, когда Добрынин сам перевёл тему.

— Иван Петрович, — проговорил он негромко, — Дмитрий Александрович мне как-то мимоходом говорил, что у вас к нашему прапорщику Мезенцеву есть некоторый интерес профессионального свойства. Я счёл полезным пригласить его сегодня, чтобы вам с ним было, что называется, «где и когда» поговорить. Прапорщик в моём распоряжении, и я буду рад, если мой младший окажется полезен ещё и вашей службе.

Крылов чуть склонил голову.

— Благодарю, Иван Фёдорович. Я действительно слышал от Дмитрия Александровича о работе прапорщика с обер-лейтенантом Майером. В моей практике такие результаты, с такими пленными, за такой срок, — редкость. Мне интересно, как это у него выстраивается. — Он развернулся ко мне. — Прапорщик, не позволяйте старшим о себе говорить. Расскажите сами. Как вы работаете с Майером?

Я посмотрел сначала на Добрынина — тот едва заметно кивнул. Потом на Ржевского и Вяземского: оба были спокойны и ничего не подсказывали. Мне разрешалось отвечать.

— Ваше высокоблагородие, — начал я, не торопясь. — Я с обер-лейтенантом Майером работал дважды, по полтора-два часа. Я с ним беседую. Поручик Вяземский мне с самого начала изложил ваш общий принцип: пленный офицер, долго просидевший в чужой стране без собеседников, начинает отдавать сведения через разговор, а не через давление. Я в этих беседах играю роль младшего университетского собеседника. Говорим о праве: в первый раз — о Савиньи, во второй — о Генри Сумнере Мейне и его формуле «от status к contract». Майер в обе беседы выдавал информацию спонтанно, в ответ на моё упоминание конкретных академических вопросов, которые его увлекают. Итого — фамилия полковника Хётценера, сроки переброски в Карпаты, общая атмосфера в сентябрьском офицерском собрании его дивизии.

Крылов слушал, не перебивая.

— Прапорщик, — сказал он, когда я закончил. — Вы по образованию юрист?

— Студент четвёртого курса юридического факультета Московского университета. В сентябре произведён в прапорщики по ускоренному выпуску.

— Где немецкий?

— У меня был частный преподаватель в Калуге, балтийский немец, с которым я дополнительно занимался в старших классах гимназии. Кроме того, много читал по-немецки на старших курсах.

— Имя преподавателя?

— Магнус Шульце. Умер в десятом году.

Крылов коротко кивнул.

— И общая история права, которую вы обсуждаете с Майером, — это ваш собственный интерес или университетская программа?

— И то, и другое. Общая история права у нас на факультете идёт на втором курсе. Но у меня был личный интерес к её средневековой части: я читал больше, чем программа требовала.

— Средневековой части?

— Да. Германское обычное право, рецепция римского, отдельные сюжеты орденских государств в Пруссии. На третьем курсе я писал по этим темам курсовое сочинение.

— Тевтонский орден?

— В том числе.

Добрынин молча и внимательно следил за разговором, пока не вмешиваясь. Ржевский сидел неподвижно.

Крылов смотрел на меня с живым интересом.

— Вы знаете, прапорщик, — произнёс он, — у нас в штабе дивизии сейчас работают с пленными из седьмого ландверного и из соседнего полка. Там есть три офицера, которые по характеру, по возрасту, по образованию — рядом с вашим Майером. Двое из них чехи, один венгр, родом из Кашау. Они закрытые, к нашему обычному штабному переводчику не идут. Не знаю, — он задержал взгляд на Добрынине, — не привлечь ли нам, Иван Фёдорович, Мезенцева и к ним. Если позволят дела по роте, разумеется.

Добрынин отпил чаю и медленно поставил стакан на скатерть.

— Иван Петрович, — произнёс он. — Я обещал Дмитрию Александровичу, что прапорщик Мезенцев будет у него бывать в Рогозне не чаще, чем раз в две недели, в объёме полусуток. Этот договор с поручиком мы с вами не нарушим. Если вы хотите расширения — давайте обсуждать: в каком ключе, с каким перечнем, какой формой. Я готов слушать. Но пока вы понимаете, что у моего прапорщика есть своя рота, и ротный его — вот он, — он указал стаканом на Ржевского, — к нему претензий не имеет только оттого, что в роте это пока ещё умещается. Большего Ржевский не вытянет.

— Я понимаю, Иван Фёдорович, — спокойно ответил Крылов. — И не собирался просить сверх разумного. Я думал об одной дополнительной встрече в месяц, в дивизионном пересыльном, с одним конкретным чешским офицером. В пределах половины дня, с моим присутствием лично.

— Иван Фёдорович, — Вяземский впервые вмешался, негромко, — я могу освободить Мезенцева от одной встречи с Майером, чтобы он побеседовал с чешским офицером, если вам так удобнее. Мы к тому времени, думаю, уже возьмём от Майера всё, что он способен отдать.

Добрынин перевёл взгляд на Вяземского. Потом на меня.

— Мезенцев, — он обратился прямо ко мне. — Ты как на это смотришь?

Я секунду думал. На меня смотрели трое старших офицеров, а сбоку ещё и Ржевский.

— Ваше высокоблагородие, — ответил я. — Если вы разрешаете, и если штабс-капитан Ржевский подтверждает, что в роте это умещается, — я готов. Одна встреча в месяц с чешским офицером, как предлагает капитан Крылов, взамен одной из встреч с Майером, как предлагает поручик Вяземский. В пределах половины дня, с присутствием капитана Крылова.

Добрынин еле заметно одобрительно шевельнул бровью.

— Ржевский?

— Подтверждаю, ваше высокоблагородие. Умещается.

— Тогда пробуем, — Добрынин повернулся к Крылову. — Первая встреча — в декабре, по вашему расписанию, Иван Петрович. Дата — через Вяземского, он будет координировать. Обсудили.

— Обсудили, — Крылов склонил голову. — Благодарю, Иван Фёдорович.

Дальше ужин пошёл своим ходом. Крылов ещё полчаса беседовал с Добрыниным об общеармейских новостях, вспомнил старого общего знакомого из Киевского округа, спросил о здоровье. Ко мне больше не обращался. Один раз я поймал на себе его взгляд, оценивающий, но не враждебный, скорее уважительный. Кажется, и Крылов счёл меня полезным.

Вяземский тем временем сидел прямо, ел ростбиф и поглядывал то на Крылова, то на Добрынина. По лицу было видно, что ужином он доволен не вполне: он рассчитывал, что Крылов будет больше говорить о нём, чем о Добрынине. Получилось наоборот. Добрынин сделал этот стол своим. И я, сидя за этим столом, был сегодня при Добрынине, а не при Вяземском.