Добрынин принял нас в том же кабинете. На столе, как и в прошлый раз, остывал стакан чая.

Он молча взял у меня папку и, не приглашая сесть, развернул и начал читать. Первый лист. Второй. Третий. Страницы шли у него через руки с той вежливой профессиональной быстротой, с которой читают документы люди, знающие, куда именно смотреть.

На седьмой странице он остановился. Поднял глаза на Ржевского.

— Николай Петрович. У Мезенцева по шестой роте пометка карандашом: «двойной излом у дороги, по ветру с юга». Ты её делал?

— Не я, ваше высокоблагородие. Прапорщик Мезенцев, со слов младшего унтера Бугрова из четвёртой роты.

— Бугров, — Добрынин хмыкнул. — Правильно Бугров. Я его отца, младшего унтера, помню с японской. Хорошая кровь.

Он перевернул страницу.

На последнем, двенадцатом листе — сводной карте приоритетов — Добрынин остановился в третий раз. Посмотрел в окно, на серое галицийское небо, в тот день особенно низкое.

— Принимаю, — произнёс он. — Пакет поедет к генерал-майору Лосеву сегодня же. Я напишу к нему сопроводительное письмо за своей рукой. По результату — сообщу вам через штабс-капитана.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

Он не улыбнулся, только морщины у висков чуть углубились.

— Мезенцев. Одну частность. Ваш батюшка. Отец.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Письмо от него ждёте?

— Жду. Поклон ваш передал.

— Когда придёт, передайте мне копию той части, где он ответит на мой поклон. Не читать его переписку, я не лезу в семейное, — только то, что касается меня. Я хочу сверить. Я старик, и у меня память местами меня подводит. Мне важно одно — помнит ли ваш батюшка то, о чём я его прошу помнить. Если помнит — я, Мезенцев, к вам подойду ещё раз, с другим разговором.

Я не очень понял последних слов. Но сразу заметил, что только этим своим «с другим разговором» Добрынин за всё утро застал меня врасплох.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Идите.

Мы спустились по той же вытертой лестнице, мимо того же вольноопределяющегося за ломберным столиком. При нас он положил на столик свежую, только что прибывшую из штаба армии пачку бланков. Надпись на верхнем: «Секретно. В одни руки. В дивизионный штаб».

В коридоре я спросил Ржевского:

— Ваше благородие. «Сверить» — что он имел в виду?

— Не знаю, Мезенцев. Пока вашего отца не дождёмся — не узнаем. Но вам это, — он взглянул на меня, — уже четвёртый раз за неделю выпадает. Какая-то история вокруг вас завязывается. Мы с вами в ней пока видим не всё.

— Понял.

— Идёмте, прапорщик. Двуколка ждёт.

Обратно в роту я ехал с пустой папкой на коленях. Двенадцать листов остались в кабинете Добрынина. Меня не отпускала одна упрямая мысль: сегодня, в четверг, тридцатого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, моя диссертация о Тевтонском ордене, которая в прошлой жизни так и пролежала у меня дома на полке, пока её автор не умер в октябре две тысячи восемнадцатого, только что впервые была защищена. Не в академической аудитории, а на турецком ковре перед пожилым полковником, у которого на стене висит карта Юго-Западного фронта Императорской армии.

Когда-то я представлял себе, как закончу защитную речь словами «Спасибо за внимание». А сейчас в ушах стояло короткое «принимаю» Добрынина, и этого оказалось достаточно.

— Мезенцев, — произнёс Ржевский рядом, спустя полверсты, уже не глядя на меня. — Вам, возможно, нужна водка.

— Не сейчас. Вечером. По маленькой.

— Верно. Завтра в роте на построении — скажете взводу, что работа вышла. Дорохов, Бугров, Ковальчук — отдельно, при случае. Но не официально. Подробности записки пока без нужды не обсуждаем.

— Так точно.

— И последнее, Мезенцев, — он всё же повернулся ко мне. — Если вы, прапорщик, и вправду один из тех людей, кем я вас подозреваю, — то знайте. Я тоже, в своё время, оказался одним из тех людей, кем меня кто-то подозревал. Эту историю я вам однажды расскажу. Но не сейчас.

Я не ответил и смотрел на дорогу: на серые галицийские перелески по сторонам, на хмурые поля, на одинокую чёрную подводу, идущую нам навстречу.

От этой фразы Ржевского во мне что-то сдвинулось, не знаю, что именно. А вечером, когда я сидел у буржуйки с Ковальчуком и Фёдором Тихоновичем за рюмкой рома, у меня осталась одна мысль, которую я никому не высказал:

«Если я — один из тех людей, кем меня подозревает Ржевский, то и Ржевский — один из тех людей, кем его когда-то подозревал кто-то другой. И, быть может, мы здесь — не одни».

Эту мысль я запил вторым глотком рома. Она, думал я, в этой новой моей жизни ещё потребуется. Не сегодня.

Я уснул на нарах под храп Ковальчука и под тихое постукивание Фёдоровых чёток: он перебирал их в углу, у глухо догорающей буржуйки.

В землянке пахло дымом, сырой шинелью, свечным салом и — чуть-чуть — старой бумагой, которой у нас быть не должно.

Я уже спал. Бумага, наверное, была за перегородкой у Ковальчука, на полке, где лежали его полтавские письма.

Или — у меня внутри, там, где лежала моя так и не защищённая в прежней жизни диссертация.

Позиция 4-й роты, затем деревня Рогозно, дивизионный пересыльный пункт. 31 октября — 1 ноября 1914 года.

День после возвращения из штаба полка ушёл у меня на рутину, и я принял это как дар.

Утро тридцать первого я встречал как обычный младший офицер четвёртой роты: в шесть часов — построение взвода, проверка наличия, запись отсутствующих; в семь — короткий обход позиции с Бугровым; в восемь — завтрак; в девять — рабочие наряды на починку стенок и дренажа. Австрияки после двадцать третьего затихли. Их батареи переместились на другой участок, по слухам, к югу, ближе к Карпатам. У нас на полосе в последние дни стреляли редко, и только кто-нибудь за дальним лесом, без прицела, пристреливал на глазок пустое поле.

Я радовался этому тупому однообразию. Три дня над запиской для Добрынина — с чайниками, чертежами, спорами Бугрова и Ковальчука — вымотали меня сильнее, чем ночная разведка охотников. Я помнил эту усталость по работе над диссертацией: после недели у микрофильмов в голове оставалось одно глухое «больше ничего». Здесь было так же, только в висках тяжелее.

Кротов-младший был жив.

Эту новость утром тридцать первого мне принёс Фёдор Тихонович в виде сложенного вдвое листка от Ляшко. Антон Францевич писал своим мелким, злым почерком: «Прапорщику Мезенцеву. Ваш Кротов прооперирован удачно. Пуля извлечена, кишечник не задет, лёгкое задето частично. Отправляется сегодня в тыл, в дивизионный госпиталь. Восстанавливаться будет долго, но выживет. Антон Ляшко».

Я перечитал записку дважды. Потом сложил обратно, сунул в планшет. Фёдор стоял рядом, смотрел на меня искоса.

— Живой, Сергей Николаич?

— Живой.

— Слава Те, Господи, — он перекрестился. — Напишите ему в госпиталь, барин, как адрес придёт. Ему это важно будет.

— Напишу.

Вторая новость пришла в полдень тридцать первого, уже от Ржевского, через посыльного. Записка короткая, в один абзац:

«Мезенцев, уведомляю Вас, что Ваша записка от 30 октября принята генерал-майором Лосевым сегодня к исполнению в масштабах дивизии. Командир полка выражает Вам свою признательность. Подробности — при встрече. С уважением, Н. Ржевский».

Я сидел у буржуйки с этой запиской в руке минут пять. Лосев принял. На одиннадцати участках, которые мы обмерили, начнут копать зигзаги; потом, возможно, и в других полках. Я перечитал подпись Ржевского. В груди отпустило, словно расстегнули тесную портупею. Хоть кто-то из солдат благодаря этим чертежам вернётся домой.

Потом я убрал записку в планшет и вернулся к ротным делам: работы по дренажу ещё хватало.

Вторая записка от Ржевского пришла вечером.

«Мезенцев, завтра в восемь утра явитесь к штабу полка без лишней парадности, в обычной шинели. Поедете с поручиком Вяземским в Рогозно, в дивизионный пересыльный пункт. Беседа с обер-лейтенантом Майером. Возвращение к вечеру. С Вами Фёдор. Ржевский».