Я набросал для себя ещё один список: кто в строю, кто в лазарете, кого надо расспросить. Записка для Ржевского была о позиции. Эта — о людях.

В землянку Ковальчука я пришёл уставший, но не надломленный. Кирюха сидел за столом, дописывал какое-то длинное письмо.

— Серёга. Живой?

— Живой.

— Кротов?

— Жив, в сознании, обещал вернуться.

— Дай Бог. Садись, ужинать будем. Фёдор, гречку разогрей.

Я снял шинель, повесил её и сел. Заметил, что руки больше не пахнут утренней пороховой гарью — пока шёл, дождь это вымыл. Щека, по которой чиркнула горячая гильза, подсохла и стала зудеть. Голова была тяжёлая, но чистая.

Где-то на юго-западе, у третьего батальона, на дальнем фланге, глухо пробухала одна серия австрийских снарядов — может быть, четыре, может быть, пять. Мы с Ковальчуком разом замолчали, прислушались. Серия закончилась.

— Пристрелка, — произнёс Ковальчук. — Как у них вчера. Значит, завтра могут попробовать снова.

— Я тоже так думаю.

— Серёга, — он поднял глаза от письма. — Ты хорошо сегодня стоял. Я уже говорил, повторю. И ты, Серёга, по-моему, совсем стал другой. Ты это знаешь?

Я ничего не ответил: промолчать сейчас было самым точным, что я мог сделать.

Ковальчук не стал настаивать. Он положил перо, свернул письмо, и мы сели ужинать.

Снаружи над позицией опускался серый, дождливый октябрьский вечер. Помимо воли в голове крутилось одно и то же:

Елизавета Андреевна. Чернова.

Я повторил имя про себя и постарался слушать Ковальчука.

Завтра двадцать третье октября, подумал я.

Может быть, к нам придут снова.

Позиция 4-й роты. 23–24 октября 1914 года.

Они пришли в пять тридцать две.

Я запомнил время, потому что незадолго до того посмотрел на часы Мезенцева — серебряные, с одной погнутой стрелкой. Фёдор их завёл накануне. На циферблате было ровно пять тридцать, когда я вышел из землянки Ковальчука и двинулся с Дороховым к правому флангу. Две минуты мы молча шли по ходу сообщения. На третьей — в тылу у австрийцев ухнуло, и сразу, без перехода, пошёл плотный артиллерийский огонь по нашему правому участку.

Первый разрыв лёг точно в стык. Там, где мы с третьей ротой начали соединительный ход и не успели его закрыть.

— Вниз!

Я лёг. Дорохов рядом. Следующий разрыв ушёл за нас, в расположение второго отделения. Третий — по запасному пулемётному гнезду. Мешки с землёй разлетелись веером. Четвёртый. Пятый. Они били плотнее, чем вчера, и точнее. Вчера они били по площади, сегодня — по карте.

— Они нас вчера пересчитали, — Дорохов говорил негромко, в землю. — На этот раз пришли по-серьёзному.

— Ракету.

— Седых послал. Я видел.

Артиллерия Свешникова заработала почти сразу. Глухие двойные удары в нашем тылу: трёхдюймовые. Я считал: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть снарядов. Пауза. Ещё шесть. Он работал сериями, по всей шкале. Рядом с их плотным огнём его три орудия были как три свечи на ветру, но они были.

Шестой австрийский разрыв лёг по запасному гнезду. Я услышал, как над нашими головами с треском прошла дробь мелких осколков и как по-собачьи вскрикнул кто-то шагах в двадцати левее. Я не поднимал головы.

— Сколько?

— Несколько минут, — отозвался Дорохов. — Потом пехоты ждите. Как стихнет — смотреть в оба.

— Взвод готов?

— Взвод готов со вчера.

Седьмой разрыв. Восьмой. В ячейке у меня, в моём «усу», начала обваливаться правая стенка — глина отходила пластами, и Бугров, с тем же тёмным, сосредоточенным лицом, что и вчера, руками подпирал её изнутри. Я увидел его в проёме на долю секунды. Потом земля снова встала.

На девятой минуте артогонь прекратился.

Через полминуты тишины, в которой слышался только сырой шелест дождя, Дорохов поднялся.

— Встать. К амбразурам. Взвод на позиции.

Я поднялся. Голова гудела. Правое ухо заложило сильнее, чем вчера. Я шагнул к амбразуре, поднял винтовку. Рука помнила. Мушка в прорезь. Прицел проверил на ощупь.

В поле цепи не было. Сначала я подумал, что они не пошли. Над полем стоял серый плотный дым от разрывов, и через этот дым не было видно ни леса, ни опушки. Я всмотрелся — они шли, но не цепью, как вчера. Тремя группами. Одна — прямо передо мной, сквозь дым, редкими перебежками, шагов по десять — падать — залп по нам — ещё десять. Вторая, слева, — по самому краю поля, вдоль остатков ракитника. Третья, справа, — в стык с третьей ротой, по низине у оврага, туда, куда они вчера пошли и не прошли.

— Бугров! Троих на стык! Усилить Семёнова!

— Есть!

Бугров уже бежал по ходу сообщения с тремя людьми на правый край. Я остался у своей амбразуры. Дорохов рядом.

Центральную группу мы встретили шагах в шестидесяти. Люди в ячейках открыли огонь; после первого залпа уже каждый стрелял, как успевал зарядить. Фигуры падали, вставали, снова падали. Две или три добежали до проволоки и остались висеть.

Правая группа у оврага — их было человек пятнадцать, — вышла на соединительный ход, начатый вчера, и двинулась по нему.

— Бугров! В ходу противник!

— Работаем!

Я слышал, как со стороны стыка загремели винтовки. Три. Пять. Семь выстрелов. Короткая передышка. Ещё пять. Потом — глухой знакомый звук: граната. Наша.

Дорохов крикнул мне в ухо:

— Ваше благородие! Прикройте амбразуру, я к Семёнову.

— Идите!

Он исчез. Я остался у амбразуры один.

И в этот момент левая группа — та, что шла вдоль ракитника, — вышла на наш край и пошла в лоб, прямо в зигзаг моего «уса».

Две фигуры, три, четыре. Передний бежал с винтовкой наизготовку. На первом изломе хода опустился на колено и выстрелил в мою ячейку. Я пригнулся. Пуля прошла над головой. Поднялся, выстрелил в него — шагов с пяти. Он опрокинулся назад. Следующий перепрыгнул через него и бросился прямо ко мне.

— Лавриненко!

Лавриненко был убит. Я это узнал через секунду, посмотрев вбок: старый мукденский рядовой с бородой лопатой лежал на настиле, лицом вниз, и кровь под его правой щекой уже образовала тёмное плоское пятно. Когда это случилось, я не заметил. Очевидно, при одном из артиллерийских разрывов. Или при первом залпе австрийцев.

Второй австриец влетел в ячейку.

Перезарядить я не успевал. Бросил винтовку и схватил прислонённую у стенки малую лопатку Фёдора Тихоновича. Пальцы сомкнулись на тонкой рукояти; лезвие он ещё в лазарете показывал мне, хвалился заточкой. Я качнулся вправо.

Штык австрийца прошёл мимо моего плеча.

Его выдох обжёг мне ухо. Я увидел круглое молодое лицо, открытый рот, белые зубы. На лбу блестел пот.

Я ударил сбоку. В тесной ячейке сверху не размахнёшься, а этот короткий поворот я отрабатывал с поллэксом сотни раз: шаг, корпус, плечо. Лопатка пошла поперёк, низкой дугой.

Лезвие вошло ему в шею сбоку, под ухо.

Вошло тяжело, с хрустом. Я почувствовал, как дрогнула рука. Увидел в его глазах не страх, а мгновенное человеческое удивление. Он ещё держал винтовку. Он попытался отступить. Я дёрнул лопатку на себя, из раны пошла густая тёмная кровь. Он опустился на колени. Медленно. На локоть. На бок.

Всё.

Я стоял с опущенной лопаткой. Рукоять намокла, половина лезвия была в крови. Австриец лежал с открытым ртом; у глаза застыла мелкая складка.

— Ваше благородие!

Я не обернулся. Я стоял.

— Ваше благородие! Ещё трое!

Дорохов вернулся и стоял у входа с австрийским револьвером — вчерашним трофеем, который Бугров принёс с поля.

Я бросил лопатку, подхватил винтовку и передёрнул затвор. Шагнул мимо лежащего австрийца к выходу. По «усу» бежали ещё трое.

Дорохов стрелял первым. Револьверные выстрелы — сухие, отрывистые. Я встал за его плечом и стрелял из винтовки. Не прицеливаясь — в силуэт. Первому. Второму. Третий залёг. Я передёрнул. Выстрелил. Он не встал. Ход был очищен.

— Вправо, — бросил Дорохов. — К Семёнову.