— Ваше благородие. Домой письмо… если что…

— Напишу, Кротов. Ты не бойся. Если «если что» — напишу. Только «если что» не будет. Доктор Антон Францевич, у него рука — он меня с того света вытащил, а я похуже был.

— Прапорщик, — послышался из угла голос Ляшко, с той ровной грубостью, с которой он разговаривал со мной в моё первое утро. — Не врите раненым. Что было, то прошло. Кротов молодец, вытянет. Но вы, Мезенцев, вышли. Три минуты.

Я встал. Тронул Кротова за плечо — на миг, ладонью.

— Мы ждём тебя в роте, Кротов.

— Буду, ваше благородие.

Я вышел. У входа у меня на секунду закружилась голова, и я опёрся о столбик.

У полевой кухни стояла подвода с пустыми носилками. Санитары молча курили. Я отдышался, двинулся дальше, к выходу из поляны.

И в этот момент увидел её.

Она шла мне наперерез, от дальней палатки, той самой, что поставили сегодня дополнительно. В руках у неё был всё тот же деревянный лоток, на нём — окровавленные тампоны. Лицо у неё было серее, чем неделю назад. Косынка сбита чуть набок. Рукава платья закатаны до локтей, как у Ляшко. Руки — тонкие, жилистые, с тёмной окантовкой запёкшейся крови у ногтей.

Она меня увидела, замедлила шаг и остановилась шагах в трёх от меня.

Мы встретились глазами. Я помнил этот взгляд — короткий, деловой, поверх лотка. Она, кажется, тоже меня узнала.

— Ваше благородие, — произнесла она без всякого выражения. Голос был низкий, суховатый от усталости. — Вы к Кротову?

— Я уже от него. Благодарю вас за уход.

— Благодарить нечего. Я его перевязывала, оперировал доктор Ляшко. Теперь другие раненые ждут.

— Сестра милосердия…

Я замолчал, не зная, что сказать. Мне, вообще говоря, следовало посторониться: она стояла с лотком, а я загораживал тропку.

— Чернова, — произнесла она так, словно этот вопрос ей уже сегодня задавали. — Елизавета Андреевна Чернова. Из дивизионной перевязочной, прикомандирована к вашему полку с прошлой недели.

— Прапорщик Мезенцев.

— Я знаю, ваше благородие.

Она знала мою фамилию. Я почему-то обрадовался этому сильнее, чем следовало.

— Откуда?

— Доктор Ляшко рассказывал. Он ведёт записи контуженных и вами, судя по его словам, интересуется. Говорит, вы пришли в себя быстрее обычного. Даже отметил это в записях.

Она помедлила, не отводя взгляда.

— У вас ещё один раненый из роты сейчас на столе. Неверов, осколок в шее. Пока ничего не скажу: доктор не любит загадывать наперёд. Подождёте часа два — он сам выйдет и расскажет.

— Я подожду.

Она едва заметно улыбнулась.

— Тогда разрешите пройти, ваше благородие.

— Разумеется.

Я отступил к столбику. Она прошла мимо. Из-под запаха карболки на миг потянуло чем-то лёгким, цветочным. Я хотел её задержать, но не нашёл ни одного слова. Так и остался стоять у столбика.

Фёдор Тихонович, подошедший сбоку, молча приподнял фуражку, поздоровался с ней шагов с пяти — она ответила ему кивком, — а когда она скрылась в палатке, встал рядом со мной.

— Подождём, ваше благородие?

— Подождём, Фёдор Тихонович.

— Я вам сейчас найду, где сесть. И чаю принесу.

Он ушёл. Я стоял под мелким дождём. Мимо снова пронесли пустые носилки.

Елизавета Андреевна.

Я не знал, встречал ли её Мезенцев прежде. Но сейчас хотел увидеть её ещё раз я сам. Не для чего-нибудь, не с просьбой. Просто увидеть.

А потом засомневался и в этом. Где кончался я и начиналась чужая память, всё ещё не удавалось понять.

Ну вот, ещё и это. Я хмыкнул себе в воротник.

Подпоручик Ковальчук Кирилл Остапович, командир третьего взвода четвёртой роты, вернулся от Микитченко из его землянки около полудня. К этому моменту он знал три вещи. Первое: Мезенцев в лазарете. Второе: у Мезенцева в ячейке сегодня работал бугровский «ус», и работал хорошо. Третье: на копку зигзага в своих собственных «усах» Микитченко согласен, как только Бугров освободится, то есть с послезавтрашнего утра.

Ковальчук шёл по ходу сообщения один, под мелким дождём, и думал не о зигзаге.

Он думал о Мезенцеве — и не в первый раз за эти шесть дней. И не в последний, как он сам понимал.

Они познакомились в Одессе, в августе. Мезенцев был приятным младшим товарищем: книжный, неглупый, слушал шутки, не спорил ради самого спора. С таким можно было выпить и в полковой столовой, и у дороги. Ковальчуку для дружбы многого не требовалось.

Но за последние несколько суток Мезенцев из «годного» перешёл в какую-то другую категорию, для которой у Ковальчука ещё не было названия. Он стал человеком, за которым хотелось идти.

Это его несколько удивляло. Ковальчук, по природе своей, «шёл» редко. Обычно его «звали», и он соглашался. Сейчас он поймал себя на том, что если завтра или послезавтра Мезенцев что-нибудь ему скажет — что угодно, от «пойдём в лазарет» до «пошли вместе к полковнику Добрынину» — он, Ковальчук, пойдёт не раздумывая.

В этом было что-то странное. Мезенцев был прапорщик, младший его по чину, младший его на два года по возрасту, младший по опыту, младший по всему. Но в нём уже появилось то качество, которому Ковальчук в старших людях привык доверять: тот шёл по своим делам, и эти дела не были пустыми.

Ковальчук крепко, по-полтавски, чертыхнулся про себя. «От же ж, — подумал он. — И с чего это вдруг Серёга так подрос, что за ним идёшь? Контузия, шо ль?»

Одной контузией Ковальчук такой перемены объяснить не мог, да и не пытался. Мезенцев делал дело, слушал унтеров, под огнём не потерялся. Остальное пока можно было оставить без объяснений.

Вернувшись, он попросил своего денщика поставить чай и спросил, не приходил ли Мезенцев. Ещё не приходил.

Он сел за свой стол, развернул чистый лист и, поскольку надо было чем-то себя занять до возвращения Мезенцева, стал писать матери в Полтаву длинное письмо, в котором, по обыкновению, врал ей про живость и весёлость здешней обстановки и ни слова не писал про Пилипенко, сахар и рядового Лисенко с осколком в голове.

В роту я вернулся к двум. В лазарете ждал долго: сперва у кухни, на перевёрнутом ящике, с чаем от Фёдора, потом у палатки. Наконец вышел Ляшко: «Неверов после операции. Осколок извлечён. Пока держится неплохо». По возвращении я ещё на полчаса зашёл к Седых, как обещал Ржевскому.

Седых меня встретил просто. Мальчишка лежал на соломе в углу блиндажа, с «Огоньком» позапрошлого месяца в руках, а рядом стояла ракетница с двумя свежими патронами — зелёным и красным.

— Ваше благородие.

— Бомбардир Седых. Я сегодня не пришёл к вам лично, простите. Пришёл сейчас. Ваша артиллерия нас спасла.

Он смутился.

— Ваше благородие, батарея по нашему сигналу работала.

— Вы его вовремя дали. Вот я и пришёл сказать спасибо.

— Всё одно. Хорошее совпадение вышло.

Я промолчал, потому что «хорошее совпадение» в его лексиконе означало вещь, к которой армия всё-таки приходит — когда все работают как надо.

— Ориентиры сегодня ещё раз проверим с Дороховым и Бугровым. Хотелось бы, чтобы названия у всех были одинаковые. Если снова пойдут, времени разбираться не будет.

Он слегка выпрямился.

— Так точно, ваше благородие. Я им тоже план подготовлю письменно. У меня бумаги немного — у вас не найдётся?

— Найдётся, — я полез в планшет, вытащил два чистых листа из своей скудной стопки. — Держите. Сегодня вечером нарисуйте. Завтра утром возьму.

Он благодарно взял. Я не задержался.

По дороге к землянке я вспоминал Кротова у койки и Седых с его «Огоньком». Сегодня надо было успеть не только проверить ход и патроны. Навестить, спросить, поблагодарить — на это тоже требовалось время.

В старой работе имя помогало не перепутать двух орденских братьев в источниках. Здесь оно значило другое. Прасковья Ильинична — и Кротов вдруг слушает внимательнее. Седых — и уже ясно, к кому бежать с вопросом об артиллерии.

Во взводе тридцать восемь человек. Восемь последних фамилий я выучил по списку, теперь надо было уверенно узнавать лица. И хоть немного разузнать о тех, кто рядом: Дорохове, Бугрове, Седых. А мысль всё равно сбивалась на Елизавету Андреевну Чернову.