Около четырёх утра я встал сам. Фёдор Тихонович задремал, чётки спокойно лежали у него в руке. Я надел сапоги, вышел на воздух.

Дождя не было. Воздух холодный, сырой, чистый. Небо над позицией чёрное, с редкими жёсткими звёздами. В ходу сообщения тихо. У блиндажа неподвижно стоял часовой, не из нашего взвода. Меня он пропустил.

Я дошёл до края «уса», до того самого колена, где лежал молодой австриец. Его уже унесли. Я постоял у стенки.

На настиле осталось тёмное пятно. Его ещё не отмыли. Я знал, где оно, даже когда отводил глаза.

Я пытался понять, что сделал в ту секунду.

Когда-то на тренировке хороший удар означал, что всё сошлось: расстояние, шаг, движение рук. Потом можно было остановиться, снять шлем, обсудить ошибку. Здесь остановился только я.

Подвига тут не было. Я четыре года тренировался в «Орденсбурге», ездил на турниры в Чехию и Польшу. Движение было знакомое. Винтовку не успевал перезарядить; лопатка оказалась под рукой. Шаг и короткий поворот я сделал раньше, чем подумал.

Тело было Мезенцева. А движение принёс сюда я.

Навык спас мне жизнь. И тем же движением я убил человека, чьего имени даже не знал. В своей прежней работе такие смерти я встречал на каждой странице.

«Поразил в шею». За этими словами теперь было лицо. Круглое, молодое, с открытым от удивления ртом.

Я и прежде знал, как мало хроника говорит об отдельном человеке, но знал это совсем иначе.

Для хрониста это одна строка среди других строк о бое. Для меня эта строка никак не кончалась. Я помнил зубы, пот на лбу, движение руки, которой он ещё держал винтовку.

Я вернулся в землянку к пяти.

Фёдор Тихонович уже не спал. Он варил утренний чай. Буржуйка дышала ровно. Ковальчук за перегородкой похрапывал.

— Сергей Николаич. Походили?

— Походил.

— Лучше?

— Не знаю. Но тише.

— Тише — это хорошо, барин. Мне тоже к утру полегчало. В японскую, после первого моего. Я тогда тоже среди ночи встал, вышел из землянки.

Я посмотрел на него. О японской он рассказывал понемногу, про обоз и дороги. О таком — никогда.

— Фёдор Тихонович. Ты мне не говорил, что в японскую ты…

— Нет, барин. Я не говорил. Я вам, когда надо будет, расскажу. Сейчас не надо.

Я пил чай. Он не мешал мне.

Через полчаса по позиции пошли первые голоса. Я надел свежий воротничок, застегнул шинель, взял планшет. Двадцать четвёртое октября. Надо было идти смотреть, что осталось от вчерашней работы.

К шести утра я был в ячейке с Бугровым. Мы с ним обходили весь «ус» и прикидывали, что из сделанного за прошлые сутки теперь надо подправить: стенки, осыпавшиеся после вчерашнего артналёта; колена, где взрывной волной выбило мешки; первое колено, у которого на настиле было то самое пятно.

У пятна я задержался на миг.

Бугров, не поднимая головы, сказал:

— Ваше благородие. Наши ребята его к вечеру засыплют. Не надо.

— Хорошо.

Я кивнул и пошёл дальше.

Лавриненко уже не вернёшь.

Остальные тридцать семь пока живы, кто в строю, кто в лазарете. Ради них и следовало проверять стенки, отмечать повреждения, вытаскивать себя из вчерашнего боя. Следующего ещё никто не отменял.

В одиннадцать я дошёл до ротной землянки. Ржевский вызвал меня сам, через Фёдора Тихоновича. Фишка, как всегда, лежала у его ног. На столе — свежий лист: новая схема позиции роты с поправками после вчерашнего, размеченная красным карандашом.

— Мезенцев.

— Слушаю, ваше благородие.

— Сегодня ночью вы, Ковальчук и Дорохов пойдёте с охотниками в поиск. Нужен один живой австриец. У нас после вчерашнего есть семь пленных, но они все рядовые. Нам нужен унтер или офицер. Из их ближнего охранения.

Я посмотрел на него. Внутри у меня качнулось, и я сам не понял куда: в страх, в согласие или в недоумение.

— Когда, ваше благородие?

— Дорохов поведёт. Ковальчук вас прикроет. Впереди пойдёте втроём.

— Почему я, ваше благородие?

Он смотрел мне в лицо долго. Без выражения.

— Вы замечаете, что у других мимо глаз проходит. Вплотную не растерялись. Дорохов говорит, ночью идёте тихо, команды слушаете. Он будет рядом. Потому и вы.

— Понял.

— Вопросов?

— Когда выходить?

— Возвращайтесь в землянку, спите. В десять вечера — инструктаж у меня. Без четверти двенадцать — выход. Вернуться до шести утра.

— Слушаюсь.

— Мезенцев.

— Да, ваше благородие.

— Это не наказание. Я вас не отправляю за вашу лопатку.

Я выдержал его взгляд.

— Я это понял, ваше благородие.

— Хорошо. Идите.

Я вышел. Фёдор Тихонович стоял шагах в трёх, дожидаясь.

— Фёдор Тихонович.

— Да, барин.

— Мы ночью уходим за проволоку.

Он постоял, перекрестился и проговорил так же просто, как молился:

— Я вам ножик, Сергей Николаич, наточу к вечеру. На правом голенище будете носить. Не тот, что в сумке. Тот большой, мой. Он острее.

И мы пошли в землянку под серое, рабочее октябрьское небо. Где-то на дороге в тылу глухо загремели колёса: подвозили новый боеприпас. Где-то у полевой кухни тянулась очередь за обедом. Где-то в небе, далеко в стороне австрийских позиций, тонко, с посвистом, уходил к фронту аэроплан — первый, увиденный мной в чужой эпохе, по которому я сначала только скользнул взглядом, не успев удивиться.

Я шёл и думал то о Кротове в лазарете, то о Лавриненко, то об австрийце. Лавриненко и австриец ещё вчера были живы. А мне надо было успеть поспать до ночи.

До выхода оставалось чуть больше полусуток.

Позиция 4-й роты. Ночь с 24 на 25 октября 1914 года.

В десять вечера Ржевский собрал нас с Ковальчуком и Дороховым. В землянке ждал ещё поручик Вяземский из штаба полка; прежде я его не видел.

Вяземский был высоким худым офицером лет двадцати семи, с аккуратной светлой бородкой. Шинель новая, погоны золотые. Белые замшевые перчатки он снял у входа и положил на ящик. Едва пахло одеколоном. Он молча разглядывал собравшихся, не торопясь вступать в разговор.

Взгляд его задержался на моих сапогах, щетине, пятне йода на щеке. Я почувствовал себя бедным родственником, которого рассматривают из вежливости. Может, зря: пока поручик не сказал ни слова.

— Господа, — начал Ржевский без предисловий. — Поручик Вяземский, штаб полка. Прибыл от полковника Добрынина сегодня днём с конкретной просьбой: к утру двадцать пятого взять языка в офицерском или унтер-офицерском чине с австрийской стороны. На позицию по нашему участку подходит седьмой австро-венгерский ландверный полк, штаб дивизии хочет знать точно: ротный состав, офицерские фамилии, откуда перебросили. Без языка — не узнаем. Из семи взятых вчера — ни одного унтер-офицера. Только рядовые. С них взято показаний на страницу, не больше.

— Добрынин велел — лично, — добавил Вяземский чуть громче, чем обыкновенно говорят в землянках. — Я здесь не распоряжаться, господа. Я здесь в качестве офицера связи, которому поручено сопроводить вас до выхода и принять языка на обратной дороге.

— Спасибо, поручик. — Ржевский сухо склонил голову. — Дорохов поведёт группу. Ковальчук и Мезенцев с ним, первой тройкой. Следом ещё трое охотников из первого взвода. Имена у Дорохова в списке.

Дорохов положил список на стол: шесть фамилий, кто где идёт. Во второй тройке — Семёнов, Петраков, Бугров. Последний был однофамильцем нашего младшего унтера, солдатом третьего отделения. Тот Бугров, с которым мы копали, оставался за старшего на позиции.

— Выход без четверти двенадцать, через овраг на левом фланге. Плетень там ещё не закончен, будете идти открытым местом. Дальше Дорохов покажет. Секрет противника, по наблюдениям, меняется в два. Нужно пройти, пока у них не началось движение.

— Маршрут проверен, — сказал Дорохов. — Две недели наблюдал. Низинкой под кустами к старой траншее, они её оставили на прошлой неделе. Дальше вправо, к роще. Там часовой у блиндажа. Смотрим по месту: либо его берём, если годится, либо идём дальше.