— А как брать без шума, старший унтер? — вежливо спросил Вяземский.

— Прикладом, ваше благородие, — ответил Дорохов без выражения. — Второй номер за спиной с ножом. Резерв — револьвер у подпоручика Ковальчука и у меня. Но лучше тихо. Если обнаружат, не вернёмся.

Вяземский чуть шевельнул бровью. Это была единственная его реакция за десять минут.

— Посты о вас предупрежу. Пулемёт у третьего блиндажа без приказа не стреляет. Возвращаетесь тем же путём, вас принимает Вяземский. Ракетницы не берёте. Не вернётесь к шести — высылаем за вами. Услышим бой на вашем участке — помощь пойдёт сразу.

— Понял.

— Вяземский, принимаете на нашей стороне оврага. С вами люди Бугрова, двое санитаров и конвой. Пленного передадите в штаб полка.

— Так точно.

— Господа, — Ржевский оглядел всех нас. — Я говорил сегодня утром, повторю. Никаких подвигов. Наша задача — язык. Давать австриякам последний бой в неё не входит. Если берём — тихо. Если не берём — возвращаемся.

— Слушаюсь, ваше благородие, — ответили мы трое разом.

— Мезенцев, — добавил он, уже после того, как все поднялись. — Задержитесь на минуту.

Ковальчук, Дорохов и Вяземский вышли. Я остался. Ржевский посмотрел на меня, не приглашая сесть. В его лице была та же усталая ровность, что и вчера после боя.

— Прапорщик, Дорохов хвалил, как вы ходили с ним в первый дозор. Поэтому идёте и сегодня. Но я хочу знать, держитесь ли вы после вчерашнего.

— Понял.

— Мне нужен пленный, не ещё один убитый. Не идите впереди Дорохова. Слушайте его и Ковальчука. Если придётся защищаться — защищайтесь. Но не ищите повода. Готовы?

Я выдержал секунду.

— Да, ваше благородие. Готов.

— Хорошо. Идите.

Я вышел в ход сообщения.

Фёдор Тихонович ждал меня у землянки Ковальчука.

— Нож я наточил, Сергей Николаич. На правое голенище вставил, как обещал. Револьвер почистил, патроны — семь. Фляжка у вас полная, с ромом на одну треть: Ковальчук распорядился. Сапоги — в той же смазке, что позавчера. Шинель — серая старая, не парадная: в темноте не блестит.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Только, барин, — он задержал мой локоть двумя пальцами, — не геройствуйте. Я вас ждать буду.

— Не буду.

— Идите.

Я спустился в землянку. Кирюха уже сидел в шинели, застёгнутый, с револьвером в кобуре. Увидел меня, встал, не улыбнулся.

— Серёга. Мы с тобой в одной тройке, как Ржевский сказал?

— В одной.

— Хорошо. Тройка: Дорохов первый, ты второй, я третий. Я у тебя за спиной, ты у Дорохова на пятке. Идёшь ровно шаг в шаг. Если я тебе на плечо кладу руку — стой. Если я два раза — ложись. Понял?

— Понял.

— Стрелять только по моей или Дорохова команде. Если я стреляю — ты стреляешь. Если я молчу — ты молчишь. Даже если видишь — молчишь.

— Понял.

Он поглядел на меня секунду дольше. Потом, будто вспомнил, вынул из-за пазухи маленькую иконку — тонкий медный образок Николая Чудотворца, стёртый по краям, — и протянул мне.

— Мать дала. Держи. Потом отдашь.

Я не успел ничего ответить. Он сам повесил мне иконку на шею, под гимнастёрку, и поправил воротник.

— Пошли.

Дорохов, Ковальчук и я — первая тройка. Семёнов, Петраков и второй Бугров — вторая. Всего шесть человек. Мы встретились у выхода в овраг, минута в минуту к сроку. Вяземский стоял в стороне с двумя санитарами и четырьмя конвойными, у одного из них был мешок и верёвки для пленного.

Вяземский оглядел меня. Я поправил кобуру и встал за Дороховым. Теперь надо было следить за его движениями, а не за тем, какое впечатление произвожу.

— Пошли, — негромко произнёс Дорохов.

Мы пошли.

Овраг оказался длиннее, чем я думал. Узкая лощина, заросшая у верха мелким, спутавшимся от осенних дождей кустарником. По дну тёк ручей, по-октябрьски мелкий и мутный. Мы шли вдоль правого склона, по узкой тропке, которую Дорохов знал. Идти пришлось согнувшись: местами кусты смыкались над головой. Ковальчук шёл позади — негромко, с той осторожностью, с которой по нейтралке идут люди опытные.

Через двести шагов я перестал думать о предстоящем и слушал. Дорохов впереди, Ковальчук сзади, вода капает с кустов. Ставишь ногу — ждёшь, не хрустнет ли что-нибудь под сапогом.

Тревога началась через полчаса.

Мы вышли из оврага на ровное поле — нейтралку. Всё лежало в серой полутьме, луна за облаками, видимость шагов на пятьдесят. Дорохов остановился на минуту, поднял руку. Ковальчук у меня за спиной тоже остановился. Я стоял, как стоят охотники в лесу, ждущие зверя: не двигаясь и дыша вполгруди.

Впереди темнел силуэт. Куст или человек, сразу не разобрать. Он не двигался.

Дорохов подал мне знак — два пальца к земле. Лечь.

Я лёг на мокрую холодную траву. Под правой щекой был ком земли. Ковальчук лёг у меня за спиной. Мы пролежали секунд тридцать. Силуэт в темноте не двигался.

Потом донеслось дыхание, очень тихое, неглубокое. Как у спящего.

Дозорный. Или солдат, отставший от своих. Дорохов медлил: на этом месте он никого не ожидал.

Дорохов рукой показал: обойти слева. Я услышал, как Ковальчук у меня за спиной едва слышно выдохнул непечатное русское слово, и это ободрило меня больше любого приказа.

Мы обошли слева. Очень медленно. Я не слышал своего шага — или мне казалось, что не слышу. Каждый раз, ставя ногу, я опирался сначала пятой, потом перекатом на носок, как меня учили когда-то на фестивале в Праге в две тысячи тринадцатом году, когда мы ночами проходили по бивакам «противника» с задачей снять «часового» деревянным кинжалом. Тогда это была игра, теперь — работа, но механика та же.

Через пять минут мы были у их передней проволоки.

Перед нами оказался редкий ряд. Ковальчук достал кусачки. Я придерживал нити, пока он одну за другой перекусывал их у кола, потом осторожно отводил в сторону. Каждый щелчок казался слишком громким.

Через три минуты был проход.

Мы пошли в него. Дорохов, я, Ковальчук. Вторая тройка — Семёнов, Петраков, второй Бугров — осталась у прохода прикрывать отход.

За проволокой начинался их передний окоп, и он был лучше нашего.

Это я заметил сразу, спрыгнув вниз. Шире, глубже, стены оплетены лозой, под ногами широкие доски. Между ячейками — траверсы. Здесь умеют строить укрытия, подумал я.

Я отложил это в памяти отдельно, без записи: пригодится.

Дорохов показал пальцем направо: шагах в двадцати чернел проём в земляной стенке — вход в блиндаж. Над входом — брезентовый полог, закрытый изнутри. Из щелей едва пробивался тёплый красноватый свет: свеча или керосинка.

Он подал ещё один знак: ждать.

Мы прижались к правой стенке окопа. Ковальчук у меня за правым плечом, Дорохов слева. Я слышал дыхание обоих.

Из блиндажа донеслись голоса. Два. Один говорил негромко, другой отвечал коротко. Язык был немецкий — не венгерский, как я сначала опасался. Я заметил, что различаю отдельные слова: «Donnerstag», «Kompaniekommandant», «Verpflegung». Четверг. Ротный командир. Продовольствие.

Говорили о ротном и продовольствии. Может быть, один из двоих и был командиром. По трём словам уверенности не было.

Дорохов, не видя моего лица, еле слышно спросил:

— Понимаете?

— Один. Ротный. Четверг. Кормёжка.

— Офицер?

— Возможно. Разговор про роту. Больше не понял.

Дорохов медленно выдохнул. У него, как я уже знал, это означало: решение принято. Он поднял палец, показал на полог блиндажа: мы идём внутрь.

Ковальчук поднял брови: за всю ночь это было первое живое выражение на его лице. Но он ничего не сказал.

В блиндаж мы вошли быстро, один за другим.

Дорохов — первым, с револьвером в правой руке, в левой — мокрая тряпка для кляпа. Я — вторым, револьвер наизготовку. Ковальчук — третьим, прикрывая наш отход.

Внутри оказалось двое.

Человек у стола склонился над бумагой. По звёздочкам на вороте я понял: офицер. Обер-лейтенант, как выяснилось потом. Молодой, с тонкими светлыми усами, тёмноволосый, бледный в свете свечи. Ворот расстёгнут.