Фёдор, не мешкая, подлил. Кипяточек был давно припасён.

Я лёг на нары рано. Сил писать записку Ржевскому сегодня у меня не было, а писать её надо было одним заходом, свежей головой. Значит, подъём до света, в четыре, при свече, с карандашом. До утра у меня оставалось на отдых часов шесть.

Я лежал, смотрел в бревенчатый потолок. Ковальчук уже храпел. Фёдор дремал в углу на своём соломенном тюфяке, полусидя, как спят солдаты, привычные к чужому окрику. Буржуйка дышала ровно.

Перед сном всё возвращалось к двум листам, которые я обещал Ржевскому.

Он принял мой чертёж и теперь хотел новых замечаний. Уверенности у меня от этого не прибавилось. Дорохов поможет проверить на месте. Бугров поправит то, чего я не учту в земле, — вчера уже поправил. Ковальчук ждёт меня у себя на позиции, и отговариваться теперь поздно.

Двадцать второе октября. До него три дня.

Я пытался думать о старых осадах, о хрониках, о чём-нибудь знакомом. Но воображал уже только наше поле: люди подходят, вызывают огонь, замечают, откуда стреляют. То, о чём Ржевский говорил так спокойно. А потом по этим местам ударят снова.

Записка должна быть готова утром. Хотя бы два листа, за каждое слово в которых я смогу ответить.

Я закрыл глаза и принялся повторять тезисы: пулемётное гнездо у второго блиндажа, сектор обстрела, запасной выход. На этом уснул.

Снаружи в ночной темноте моросил над Галицией октябрьский дождь. Где-то далеко, к юго-западу, начинали глухо и равнодушно работать чужие ночные батареи.

Позиция 4-й роты. 20–21 октября 1914 года.

Я проснулся в четыре, как и собирался.

Фёдор Тихонович уже не спал. Ложился ли он вообще или просто вставал раньше меня, я так и не понял. У буржуйки он грел чайник и тонко нарезал чёрный хлеб. В землянке было тепло, свет от свечи плясал на бревенчатом потолке, через тонкую перегородку с соседним отсеком слышался ровный сонный выдох Ковальчука.

Я сел на нары, спустил ноги на земляной пол. Голова была ясная. Только плечо ныло после вчерашнего стояния у стенки, под дождём, на холоде.

— Бумагу с вечера я положил, Сергей Николаич, — Фёдор протянул мне тёплую кружку. — Планшет, карандаш, свеча лишняя, ежели первая догорит.

— Спасибо.

Я устроился у ящика, заменявшего в землянке стол. Планшет на колено, новый лист, карандаш. Свеча. И, главное, тишина: писать записку, о которой просил Ржевский, нужно было до того, как на позиции начнётся обычный утренний шум.

Я закрыл глаза, чтобы собраться.

Ржевский просил две страницы. Значит, придётся отбирать главное и писать по схеме: место, что не в порядке, как исправить. Только то, что я видел сам.

Я разлиновал лист на две колонки: левая — «место», правая — «что не в порядке, предложение». Потом начал писать, неторопливо и экономно, вспоминая всё, что успел заметить, пока бродил с Бугровым и Дороховым, пока лежал в ячейке у секрета, пока обходил землянки со взводом, пока обедал в общей и пока стоял у стенки на копке.

Первый пункт пошёл сам: «ус» правого фланга, переделка зигзагом начата, закончить двадцатого. Это для порядка, чтобы обозначить: список включает и то, что уже делается.

Второй. Пулемётное гнездо во втором блиндаже, центральный участок. Пулемёт «максим» стоит за мешками с землёй, сектор обстрела — сто десять градусов на фронт, от ориентира «одиночная берёза» до ориентира «ракитник у дороги». Слепая зона — справа от гнезда, между блиндажом и правофланговым ходом сообщения, участок шагов пятнадцать длиной. Заметил это сам, когда шёл поверху с Бугровым. Если австрийцы выйдут вдоль дороги и прижмутся правее, пулемёт их не достанет и пехоте придётся отбиваться винтовками в упор. Предложение: вырыть запасное гнездо на правом плече блиндажа, туда же протянуть запасную стрелковую ячейку с амбразурой, ориентированной точно в эту слепую зону. На ячейке — постоянный наблюдатель. В случае нужды пулемёт переносится туда за три-четыре минуты. Мешков с землёй потребуется десятка два.

Третий. Запасной выход в овраг на левом фланге. Есть, Дорохов показал. Но ход к нему идёт под открытым небом на участке шагов двенадцать, по низинке, которая в тёмное время хорошо видна с австрийского охранения при свете ракет. Если отход понадобится ночью или на рассвете, люди, бегущие по этой низинке, будут видны как на ладони. Предложение: перекрыть этот отрезок плетнём из лозы или досками с бросовой дерюгой. Не капитальное укрытие, а маскировка. Работы на полдня для трёх человек.

Четвёртый. Запас патронов сложен в малом блиндаже второго отделения. Там же стоит буржуйка. Если загорится обшивка, огонь может добраться до боеприпасов. Предложение: запас разделить и убрать от печей; для части выкопать у входа небольшой погреб с крышкой. Сначала проверить, не будет ли его заливать водой.

Пятый. На стыке с третьей ротой справа — открытый участок шагов в сто. Бугров показал его, когда мы уходили с копки. Связным приходится идти поверху, пригнувшись, мимо кустов. Предложение: прокопать соединительный ход, хотя бы по пояс, общими силами двух рот. Работы на несколько дней. Потребуется договориться с соседним ротным.

Шестой. Сигнал тревоги — свисток унтера и три выстрела вверх. В стрельбе их могут не различить. Предложение: условиться о сигнале белой ракетой, держать ракеты готовыми у старших унтеров, порядок довести до всех постов. Наличие и расход уточнить: сколько ракет у роты, я пока не знаю.

Седьмой. Моя личная слабость — не всех в первом взводе помню по именам. Знаю тридцать из тридцати восьми. К двадцать второму надо знать всех тридцать восемь. Это решается списком, если получу его сегодня к вечеру, и попыткой на утреннем построении пройти поимённо. Предложение простое: прошу дать мне имена всех, кого я ещё не видел. Их восемь. На учёбу — сутки.

Свеча догорела. Фёдор молча подал другую и долил чаю. Пока я зажигал фитиль, снаружи начало сереть.

Я просмотрел написанное. Семь пунктов — больше, чем я предполагал, и, что важнее, каждый конкретный, с оценкой работ и людей. Ржевский просил, чтобы сомнений в записке было не меньше, чем уверенности. Я написал восьмой пункт отдельно, внизу, под чертой:

«Сомнения. Я не инженер. Могу ошибаться в числе людей, нужных на работы. Могу преувеличивать важность зазора между обстрелом и боковой ячейкой. Могу не учитывать того, как работает наша собственная артиллерия, которой я не видел. В распределении боеприпаса не знаком с нормой полевого устава, рекомендую сверить с нею мои предложения».

И подпись: «Прапорщик С. Мезенцев, 4-я рота, утро 20 октября 1914 года».

Перечитал, подправил две фразы, переложил листы и закрыл планшет.

До сдачи оставался день. Сначала завтрак, затем проверить пункты на месте, внести поправки и к вечеру отнести Ржевскому.

За два часа над листом я устал почти как вчера на копке. Знакомая усталость: оторвался от работы — и только тогда услышал, как гудит голова.

Я отставил планшет, потянулся, зевнул. Фёдор протянул мне кусок хлеба с тонким слоем сероватого масла.

— Масло откуда?

— Я у третьей роты выменял у ихнего каптенармуса. За бумагу, Сергей Николаич, и за карандаш. У них в ротной канцелярии что-то там не хватало писать. Я ваш запас не трогал, я с моего запаса.

— Фёдор Тихонович, — я покрутил головой, — если меня что и спасёт в этой войне, так это твой запас.

— Запас, барин, спасает в жизни чаще, чем храбрость, — ответил он без улыбки. — Я в японскую это сам проверял.

Я сжевал хлеб. Масло было по-настоящему хорошее.

После завтрака я обошёл отмеченные места с Бугровым, которого Ржевский выделил мне в помощь. У запасного пулемётного гнезда унтер задержался: «Тут вы правильно заметили, ваше благородие. Только двадцать мешков много. Пятнадцати хватит. В третьем отделении лишние лежат». Я исправил цифру. С плетнём он согласился, а у патронного запаса вздохнул: «Давно пора». Этот недостаток я обнаружил далеко не первым.