Запах.

Снега, свежести и чего-то такого... живого. Слишком живого для этого мёртвого места.

Я обернулся.

Она стояла у прилавка с оружием, рассматривала какой-то клинок. Белые волосы до пояса, тонкая талия, большая грудь, которую пыталась скрыть дурацкая куртка, и глаза... Чёрные, бездонные, с искрами безумия на дне.

Ей было двадцать. Соплячка. Младше меня в сотни раз.

Я пропал.

— Тебе помочь? — спросил я, подходя.

Она окинула меня взглядом. С головы до ног. Медленно. Оценивающе. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Смотря что предлагаешь, — ответила она.

Голос — низкий, с хрипотцой. И улыбка. Та самая улыбка, которую я потом видел тысячу раз — когда в ней торчал нож, когда она харкала кровью, когда мы выбирались из очередной передряги.

— Защиту, — сказал я. — Ты тут одна, а место опасное.

— Я сама опасность, — усмехнулась она. — Но от компании не откажусь. Скучно одной.

С того дня я не отпускал её.

Двадцать лет.

Мы мотались по мирам, как угорелые. Дрались с демонами, которые пытались её убить (она имела талант влипать в неприятности), с теми, кто пытался её использовать (у неё был талант привлекать внимание), и с теми, кто просто смотрел не так (у меня был талант ревновать).

Она была... всем. Моим хаосом, моим покоем, моей болью и моим счастьем.

Мы летали на драконах в один дурацкий мир, где эти твари водились как комары. Она сидела впереди меня в седле, ветер трепал её белые волосы, и она хохотала так, что дракон обижался и пытался сбросить нас в пропасть.

Мы проваливались в ловушки, из которых выбирались только потому, что я заслонял её собой, а она заслоняла меня. Мы ругались до хрипоты, мирились до синяков на губах, и каждую ночь я засыпал, чувствуя её дыхание на своей шее.

Она была моей душой. Я понял это в первую же секунду, как увидел. Просто не говорил вслух — боялся спугнуть.

А потом случилось то, что случилось.

Я опоздал на минуту.

Всего на минуту.

Мы были в мире, где решили передохнуть. Обычный мир, обычный город, обычная таверна. Я отлучился за припасами, оставил её на минуту. На одну грёбаную минуту.

Когда я вернулся, она лежала на полу.

Кровь. Море крови. И вокруг — силуэты. Те, кто это сделал. Кто посмел.

Её крылья. Огромные, чёрные, красивые — валялись в стороне. Отрубленные. Вырванные с мясом. Сзади на спине — кровавое месиво, из которого торчали обрубки.

Она не кричала. Она молчала. Смотрела в потолок пустыми глазами и молчала.

Я не помню, что было дальше.

Помню только красную пелену. Помню, как рвал плоть. Как хрустели кости. Как кричали те, кто умолял о пощаде, и те, кто просто шёл мимо. Я не разбирал. Три десятка. Может, больше. Все, кто оказался рядом.

Когда пелена спала, я сидел в луже чужой крови и держал её на руках. Она была бледная, холодная, еле дышащая.

А вокруг — тишина и трупы.

Два месяца она была между жизнью и смертью.

Два месяца я не отходил от неё. Кормил с ложечки, менял повязки, ловил каждый вздох. Она приходила в себя, смотрела на меня, пыталась улыбнуться — и снова проваливалась в забытье.

Когда она окончательно очнулась, первое, что она сказала:

— Крыльев больше нет?

— Нет, — ответил я.

— Жаль. Удобно было. — И улыбнулась. — Ладно, переживём.

Она не плакала. Ни разу. Даже когда шрамы болели так, что она не могла спать. Даже когда я видел, как она сжимает зубы до скрежета.

Она просто жила дальше. С улыбкой. С проклятиями. С этой дурацкой гордостью, которая не позволяла ей быть слабой.

А потом пришёл Совет.

— Вы нарушили баланс, — сказали они. — Три десятка трупов. Свидетели. Невинные, которые просто шли мимо.

— Они были там, — ответил я.

— Это не оправдание. Вы не контролируете себя, когда речь о ней. Вы опасны. Для всех.

— Я знаю.

— Вы будете сосланы. В мир смертных. Вдвоём. В одной клетке. Пока не научитесь контролю. Пока не поймёте, что мир не крутится вокруг вашей... привязанности.

Я посмотрел на неё. Она сидела рядом, бледная после ранений, со шрамами под одеждой, и смотрела на Совет с вызовом.

— Согласна, — сказала она. — Только учтите: если кто-то ещё попробует оторвать мне что-нибудь, я разрешу ему убивать всех подряд. Даже мимо проходящих.

Совет промолчал. Спорить с ней было бесполезно.

И вот мы здесь.

Четыре месяца спустя после того дня.

Она лежит в больничной палате, с новыми ранами вместо старых. А я сижу рядом и смотрю, как она спит.

Двадцать лет назад я нашёл сокровище. Двадцать лет я его охранял. И буду охранять дальше. Пусть даже без крыльев. Пусть даже в ссылке. Пусть даже ценой всего.

Потому что она — моя душа.

А душу не меняют.

Квартира. Неделю спустя.

Дома пахнет ей.

После больницы это самый лучший запах на свете. Лекарства, стерильность, чужие страдания — всё осталось там, за порогом. Здесь только мы. Наша спальня, наша кровать, наш бардак.

Доминика лежит на кровати.

Если слово «лежит» вообще применимо к тому, как она сейчас существует в пространстве. Скорее, она оккупировала кровать, разбросав подушки, одеяла и мои нервы по всей территории. Белые волосы торчат во все стороны, под глазом — тень от синяка (не от побоев, от капельниц и недосыпа), на лице — выражение глубокой и всеобъемлющей обиды на весь мир.

— Всё болит, — сообщает она потолку.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. У тебя шкура толстая. А у меня тут всё прострелено, зашито и теперь живёт своей жизнью.

Она показывает на грудь. Потом на живот. Потом на плечо.

— Даже палец поднять больно.

— Не поднимай.

— Я злиться хочу, а не получается — сил нет, — она кривится. — Это вообще несправедливо. Лежишь тут как овощ, а мир мимо проходит. Кика вон новые коряги нашла, в блоге отчитывается. Пес таксу поднял — возит теперь только бизнес-класс, представь? Лешие помирились и ипотеку досрочно гасят. А я...

— А ты лечишься.

— Я страдаю, — поправляет она. — Это разные вещи.

Я сажусь на край кровати. Осторожно, чтобы не качнуть матрас. Она косится на меня недоверчиво.

— Чего хочется? — спрашиваю.

Она задумывается. На лице проносится буря эмоций.

— Роллы хочу, — выдает наконец. — И пиццу. И душу курьера на закуску.

— Душу?

— Шучу, — она криво усмехается. — Но пусть хотя бы привезут быстро. И лимонад пусть захватят. И чего-нибудь выпить.

— Врачи сказали...

— Плевать я хотела на врачей, — перебивает она. — Я демон. Мне алкоголь для регенерации нужен. Для расширения сосудов. Для...

— Для того чтобы ты уснула и дала мне покормить тебя бульоном?

Она смотрит на меня с ненавистью. Чистой, искренней, великолепной.

— Ты издеваешься.

— Немного.

— Козёл.

Она хочет пнуть меня ногой, но движение отдаётся болью, и она шипит, зажмуриваясь. Я подаюсь ближе, но она выставляет ладонь.

— Не надо. Я сама. Просто... посиди.

Я сижу.

Она лежит, смотрит в потолок и сопит. Обиженно, по-детски, хотя я знаю, что ей реально хреново. Врачи сказали — регенерация идёт, но медленно. Огнестрел для демонов почти не проблема, если не заражённое оружие. А тут было обычное, смертное. Просто много. Просто сразу три. Просто она не крупная, ей тяжелее.

— Костя.

— М?

— Включи кино.

— Какое?

— Ну то, про демонов. Сериал, который смешной. Где они там ходят, соблазняют смертных и проблемы у них как у людей.

— «Люцифер»?

— Ага. Я хочу посмотреть на этих... романтизированных. И поржать.

Я нахожу пульт, включаю телевизор, листаю до нужного сериала. На экране появляется красивый мужик в костюме, который разводит смертных на эмоции.

— Смотри, — показывает Доми. — Тоже демон. Тоже красивый. Тоже соблазняет. Но у него костюмчик, а у тебя — вечно мятая рубашка.

— У него продюсеры, — возражаю я. — И гримёры. И оператор, который в нужном ракурсе снимает.