— Их взяли, — продолжил Соболев. — Обоих. Девочку — Алису — и Святослава. Суд будет. Смертельный приговор гарантирован. За такие дела у нас не шутят.

— Хорошо.

— Твоя девушка, — он хмыкнул. — Неплохо его искалечила.

— Что?

— Святослава. Вампира. Мы нашли его в подвале. Без сознания, в луже крови. Клыки выбиты, шея разорвана в хлам, лицо разбито наручниками. — Соболев покачал головой. — Она без крыльев, со связанными руками, почти без крови, а сделала из него отбивную.

Я улыбнулся. Впервые за эти дни.

— Она молодец.

— Да, — согласился Соболев. — Молодец.

Мы сидели в тишине. Где-то в конце коридора открылась дверь, зазвучали шаги. Потом снова стихло.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что не дал мне сорваться. За то, что ждал. За то, что помог.

Соболев посмотрел на меня. Устало, но с теплотой.

— Ты бы для моей пары сделал то же самое.

Я не знал, сделал бы или нет. Но кивнул.

— Может, когда она поправится, познакомишь? — спросил я. — С парой своей.

— Познакомлю, — усмехнулся Соболев. — Если она не против будет с демонами общаться.

— Мы хорошие демоны, — сказал я. — Почти не кусаемся.

— Почти?

— Только если очень попросят.

Он засмеялся. Устало, но искренне.

Из операционной вышла врач.

— Операция прошла успешно, — сказала она. — Сейчас она в реанимации, но состояние стабильное. Через пару дней переведём в палату. Можете посидеть рядом, если хотите.

Я вскочил.

— Можно?

— Можно. Только тихо.

Я пошёл за ней. У дверей обернулся.

— Соболев.

— М?

— Спасибо.

Он кивнул.

Я вошёл в палату.

Она лежала на кровати, бледная, вся в трубках и проводах, но живая. Дышала. Сердце билось.

Я сел рядом, взял её руку.

— Я здесь, — прошептал. — Я никуда не уйду.

Она не открывала глаз, но пальцы чуть сжались в ответ.

Я улыбнулся.

Снег за окном всё падал. Но теперь он был просто снегом.

Больница для нечисти. Палата. Ночь.

Шею саднило.

Больно, чертовски больно, как будто туда напихали битого стекла и присыпали солью. Регенерация работала, но медленно — слишком много крови потеряла.

Но молчать я не могла.

Просто не могла. Потому что в голове крутилась одна мысль, и она бесила меня больше, чем боль.

— Кость, — прошептала я хрипло.

Он сидел рядом, держал мою руку. Услышал, подался ближе.

— Я здесь. Что болит?

— Всё болит, — отмахнулась я. — Ты слушай. Он же педофил, прикинь?

Костя замер.

— Что?

— Этот Свят. Мудак. Который меня украл. — Я закашлялась, поморщилась от боли в горле. — Его Алиса выглядит лет на тринадцать. А он с ней больше столетия живёт. И спит с ней, сто процентов, иначе б женой не назвал.

— Доми...

— Это ж болезнь! — я даже приподнялась от возмущения, но тут же упала обратно — сил не было. — Ладно б просто маньяком был. Это я ещё понимаю. Ну, убивает людей, бывает. Но тут — ребёнок! Внешне! И он с ней...

— Доми...

— И он меня кусал! Гад! — я закатила глаза. — Сначала плечо исслюнявил, издырявил всю. Потом вон шею. А этими губами он эту Алису трогает! Мерзость!

Костя смотрел на меня круглыми глазами.

— Доми, ты серьёзно? — спросил он. — Тебя только что откачали, ты чуть не умерла, а тебя возмущает, что он педофил?

— Да! — я дёрнулась и тут же зашипела от боли. — Между прочим, он меня трогал! Своими руками! Которыми эту Алису... фу!

— Доми...

— У него там, видимо, совсем маленький, — продолжила я, не в силах остановиться. — Вот и нашёл себе туда, куда влезет и не потеряется. Хотя, судя по её лицу, там вообще детский сад, может, он и не лезет никуда, а просто рядом стоит и любуется. Но всё равно — фу!

Костя уткнулся лицом в ладони. Его плечи затряслись.

— Ты чего? — насторожилась я. — Плачешь?

Он поднял голову. Лицо красное, глаза блестят. Он давился смехом.

— Господи, Доми, — выдохнул он.

— Что?

— Ты невыносима.

— В смысле? — я нахмурилась. — Я тут возмущаюсь, а он ржёт. И вообще, впервые вижу, чтобы демон звал Господа.

Костя захохотал. В голос. Откинулся на спинку стула и просто ржал, как ненормальный.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Сумасшедший. Мой сумасшедший демон.

— Доми, — выдавил он сквозь смех. — Ты лежишь в реанимации, вся в бинтах, едва живая, и возмущаешься моральным обликом вампира, который тебя похитил?

— А что? — я обиженно надула губы. — Это важно.

— Важнее твоей жизни?

— Ну... — я задумалась. — Жизнь важнее. Но и это важно. Потому что если я выжила, а он остался педофилом — я зря мучилась.

Костя захохотал снова.

Подошёл, сел на край кровати, осторожно взял моё лицо в ладони.

— Ты чудо, — сказал он серьёзно. — Моё чудо.

— Чудо в бинтах, — поправила я.

— Самое красивое чудо в бинтах.

Я улыбнулась. Потом поморщилась — губа треснула.

— Кость.

— М?

— Они оба сдохнут?

— Оба. Суд уже решил. Смертный приговор.

— Хорошо, — я закрыла глаза. — Потому что если б нет, я бы сама встала и...

— Лежи.

— Лежу.

Тишина. Только пиканье приборов и дыхание Кости рядом.

— Кость.

— М?

— Ты меня в следующий раз быстрее находи. А то я там чуть не умерла от скуки. И от вампиров этих.

— Постараюсь.

— И снег этот дурацкий. Ненавижу снег.

— Я тоже.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня. В его глазах было всё — страх, облегчение, любовь и этот дурацкий смех, который всё ещё прятался в уголках губ.

— Иди сюда, — позвала я.

— Куда?

— Ближе. Обними.

— Ты вся в бинтах и трубках.

— Плевать.

Он осторожно лёг рядом, на самый край кровати, прижался, уткнулся носом в мои волосы.

— Я чуть с ума не сошёл, — прошептал.

— Я знаю.

— Не делай так больше.

— Постараюсь.

— Обещай.

— Не могу. Сам знаешь, мы, демоны, влипаем постоянно.

Он вздохнул.

— Тогда обещай, что будешь влипать рядом со мной.

— Это легко. Ты же всегда рядом.

Мы лежали в тишине. За окном всё ещё падал снег, но теперь он казался просто снегом. Красивым, белым, нестрашным.

— Кость.

— М?

— А снеговика мы всё-таки слепим? Того, из Совета?

— Слепим. И розовой краской покрасим.

— И рожки кривые сделаем.

— Сделаем.

— И пусть стоит, позорится.

— Пусть.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

Засыпая, я слышала его дыхание.

Квартира. Ночь. Тишина.

Дома пахнет ей.

После больницы этот запах — самое лучшее, что есть на свете. Лекарства, стерильность, чужая боль — всё осталось там. Здесь только мы. Наша спальня, наша кровать, наш бардак.

Она лежит рядом.

Спит, уткнувшись носом мне в плечо, белые волосы разметались по подушке, на шее — свежие шрамы, которые скоро заживут. Дышит ровно, спокойно. Иногда вздрагивает во сне, и тогда я прижимаю её крепче, шепчу что-то глупое, успокаивающее.

Тишина.

Только часы тикают на стене. И снег за окном падает на крыши и карнизы.

Я смотрю в потолок и считаю.

Крылья.

Тогда, в том мире, я опоздал на минуту. Всего на минуту. И она два месяца была между жизнью и смертью. И навсегда осталась без крыльев.

Пули.

В баре, когда она закрыла меня собой. Три выстрела. Я успел — но только потому, что она встала между мной и смертью. Если бы не она — пули были бы мои. Но она не думала. Просто встала.

Вампир.

Снова минута. Одна грёбаная минута, пока я вытирался после душа. Она открыла дверь курьеру, а там — он. И я снова опоздал. На минуту.

Каждый раз. Каждый раз пара минут, которые стоят ей так дорого.

Я смотрю на неё. На шрамы на шее. На бледную кожу. На то, как она морщится во сне, когда задевает плечом больное место.