Пес уехал на последний вызов — пьяная компания требовала отвезти их в лес «шашлыки жарить». В час ночи. В лесу. Пес только вздыхал и заводил мотор — ему не привыкать. Кика уползла домой ещё в десять, утащив кровавые розы Азазеля — обещала сделать из них «натюрморт с вампирским вайбом». Тихон с Глашей расплелись по своим углам.

Остались только мы.

Доми уснула на диване в подсобке. Просто вырубилась посреди разговора — сказала, что прикроет глаза на минуту, и всё. Я заглядывал через полчаса — свернулась калачиком, под голову подсунула мою куртку, дышит ровно. Регенерация всё ещё жрёт кучу сил, врачи говорили — будет вырубаться внезапно. Месяц-полтора.

Я вышел за стойку. Встал, опёрся локтями, уставился в пустой зал.

Тишина.

Питерская ночь за окном — мокрая, серая, бесконечная. Фонари отражаются в лужах, редкие машины шуршат шинами, где-то далеко воет сирена. Обычная ночь в городе, где даже бессмертным становится тоскливо.

Дверь открылась.

Я поднял голову.

Женщина.

С виду — обычная. Возраст на вид не дашь, но я сразу понял: древняя. Очень древняя. Таких не обманешь смертной внешностью. Синие волосы — свои. Странный оттенок, глубокий, как омут. Глаза светлые, почти прозрачные, и в них — знание. Много знания.

Ведьма.

Настоящая. Не та шушера, что по углам собирает, а из тех, кто помнит мир до людей.

Она подошла к стойке, села. Молча. Я молча налил ей виски. Она кивнула, выпила залпом. Я налил ещё. Она выпила. Я налил третью. Она отставила стакан и уставилась на тарелку с закусками, которую Кика забыла убрать.

— Есть буду, — сказала хрипло.

— Ешь.

Она ела. Медленно, смакуя, будто не жрала тысячу лет. Я смотрел и молчал. Не моё дело. Пришла — поест, выпьет, уйдёт.

В баре тихо. Только часы тикают и ведьма жуёт.

Наконец она отодвинула тарелку, допила остатки виски и посмотрела на меня. В упор. Прозрачными глазищами.

— Демон, — сказала она. Не спросила, утвердила.

— Демон, — согласился я.

— Скучно тебе.

— Скучно.

— Мне тоже.

— Вижу.

Она усмехнулась. Криво, одними уголками губ.

— Хочешь, погадаю?

Я хотел сказать «нет». Я никогда не верил в гадания. Судьбу не обманешь, а если и обманешь, то только себе дороже. Но ночь была длинная, бар пустой, а Доми спала в подсобке, тёплая и живая.

— Погадай, — сказал я.

Ведьма достала из кармана колоду. Старую, потрёпанную, с золотым обрезом. Карты ложились на стойку одна за другой, и чем больше их ложилось, тем бледнее становилось её лицо.

Сначала просто бледнее. Потом — серым. Потом — землистым.

Она перестала тасовать. Замерла. Смотрела на карты, и в её глазах я увидел то, чего не видел ни у одной ведьмы за свои столетия.

Страх.

— Что там? — спросил я. Спокойно. Ровно.

Она подняла на меня глаза. И я понял: она жалеет, что предложила. Жалеет, что пришла. Жалеет, что вообще села за этот чёртов стол.

— Душа твоя умрёт, — сказала она тихо.

Я не понял сначала.

— Что?

— Душа, — повторила она. — Та, что в подсобке спит. Белые волосы, шрамы на спине. Она.

Мир качнулся. Совсем чуть-чуть. Я даже не двинулся с места, но внутри что-то оборвалось и повисло на тонкой нитке.

— Подробнее, — мой голос стал чужим. — Говори.

Ведьма замотала головой. Синие волосы заметались по плечам.

— Забудь. Прости, демон. Я не хотела. Я думала, будет весело. Думала, предсказание будет хорошим...

— ГОВОРИ.

Она вздрогнула. Я даже не понял, что проявил сущность — наверное, глаза загорелись, или тень крыльев упала на стены. Но она сжалась и заговорила быстро, скороговоркой, будто выплёвывая:

— У тебя есть месяц. До первого снега. Успей прожить его вместе с ней. Всё, что можно. Каждую минуту. Потому что...

— Что будет, когда выпадет снег?

Она закрыла глаза.

— Кровь. Вампир. Холодное тело... в крови... с разорванной шеей... под снежинками, — она открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Всё, что я видела, демон. Прости. Мне надо идти.

Она встала. Руки тряслись. Отодвинула стул, чуть не уронила.

— Постой, — я схватил её за запястье. — Кто? Какой вампир? Где?

— Не знаю, — прошептала она. — Не вижу. Только это. Белое, красное, и ты... ты сходишь с ума. Мне правда надо идти.

Я отпустил.

Она выбежала. Дверь хлопнула, и в баре снова стало тихо. Только часы тикают.

Я стоял за стойкой и смотрел в пустоту.

Месяц. До первого снега.

В Питере первый снег выпадает рано. Иногда в октябре, иногда в ноябре. Сейчас — начало сентября. Значит, у нас есть время. Месяц, может, чуть больше.

Я перевёл взгляд на дверь подсобки. Там спала она. Моя Доми. Моя душа.

Вампир. Разорванная шея. Холодное тело.

Нет.

Я сжал край стойки так, что дерево затрещало.

Этого не будет. Я не позволю. Я уже опоздал однажды, когда ей вырвали крылья. Я опоздал на минуту, и она два месяца была между жизнью и смертью. Я опоздал, когда эти идиоты с пушками вошли в бар — она закрыла меня собой.

Больше я не опоздаю.

Ни за что.

Я тихо, стараясь не шуметь, зашёл в подсобку. Она спала. Свернулась калачиком, уткнувшись носом в мою куртку. Белые волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивают. Дышит ровно, спокойно.

Я сел на пол рядом с диваном. Взял её руку, прижался губами.

— Не умрёшь, — прошептал я. — Слышишь? Я не дам. Ни вампиру, ни демону, никому. Ты будешь жить. Даже если мне придётся сжечь весь этот город.

Она вздохнула во сне. Чуть улыбнулась.

Я сидел на полу и смотрел, как она спит.

За окном начинался рассвет. Серый, питерский, безнадёжный.

Месяц до первого снега.

Я успею.

Бар «Нечистый котел». Утро.

Я не спал всю ночь.

Сидел на полу в подсобке, держал её за руку и смотрел, как она спит. Потом рассвело. Потом она заворочалась, засопела и наконец открыла глаза.

— Ты чего на полу? — спросила хрипло.

— Пол мягкий.

— Врёшь.

Она села, потянулась, поморщилась — спина затекла от неудобной позы. Я помог ей встать, подал куртку. Она натянула её прямо на майку, сунула ноги в ботинки и пошлёпала в зал.

— Есть хочу, — объявила на ходу. — И кофе. И вообще, чего это бар не работает? Клиенты придут, а мы спим.

— Клиенты придут через три часа.

— А если придут через два?

— Доми, сядь и не бухти.

Она плюхнулась за стойку, я включил кофемашину. В баре было тихо, утренний свет сочился сквозь грязные стёкла, Пес ещё не приехал, Кика не приползла. Только мы.

Я налил ей кофе. Она взяла кружку, отпила, зажмурилась.

— Жизнь налаживается, — сказала довольно.

Я смотрел на неё и считал дни.

Семнадцать осталось. Семнадцать дней до первого снега, если верить прогнозам синоптиков. Семнадцать дней, чтобы придумать, как её защитить.

Она тем временем достала из кармана какую-то цветную бумажку. Флаер. Развернула, уставилась, потом вскинулась:

— Кость! Кость, смотри!

Я подошёл. Она ткнула пальцем в яркую картинку — каток, огоньки, счастливые люди.

— Тут каток открывают. В центре. С завтрашнего дня. Пойдём?

Я замер.

Каток. Лёд. Холод. Снег. Первый снег выпадет — и тогда...

— Кика говорит, там снежные йети главные, — продолжала Доми, не замечая моего лица. — Представляешь? Йети на катке. Это же цирк. Они, наверное, в валенках катаются.

— Доми...

— А ещё можем снега подождать, — она задумалась. — Красивее будет. Когда первый снег выпадет, там скидки и бесплатный кофе. Кика видела в интернете. Представляешь? Первый снег, каток, мы... — она подняла на меня глаза. — Кость? Ты чего?

Я смотрел на неё и не мог сказать.

Не мог сказать, что первый снег — это срок. Что ведьма нагадала смерть. Что я боюсь даже думать о том, что случится через семнадцать дней.

— Ничего, — сказал я. — Просто задумался.