— Фу. Целуются, а у него клыки, наверное, пластмассовые. Она сейчас подавится.

Костя засмеялся.

— Доми, ты неисправима.

— А что? Я правду говорю. Вот если бы про нас сериал сняли...

— Про нас?

— Ну да. Про демонов, которые в ссылке, в Питере, бар держат. С зомби, йети и Кикой с её блогом. Вот это был бы сериал.

— Кто бы играл?

— Меня — какая-нибудь красивая актриса. Тебя — тоже красивый актёр. Чтобы на тебя похож.

— А кто бы играл Кику?

— Кика сама бы играла. Она бы блог забросила ради славы.

— А Пса?

— Пса — настоящий пёс. В смысле, оборотень. Нашли бы актёра, который умеет в волка превращаться.

Костя улыбнулся, прижал меня крепче.

— Знаешь, а я бы посмотрел такой сериал.

— Я бы тоже. Но лучше жить в нём, чем смотреть.

— Согласен.

На экране пошли титры. Демон и монашка обнимались на закате, и это было так слащаво, что у меня свело скулы.

— Кость, — позвала я.

— М?

— Выключи это безобразие. Давай лучше что-нибудь нормальное посмотрим. Про зомби, например. Или про вампиров, которых убивают.

— Про вампиров, которых убивают — это хорошо, — согласился Костя.

Он взял пульт и переключил.

Пошёл какой-то боевик, где люди с дробовиками мочили упырей пачками.

— Вот это я понимаю, — довольно сказала я. — Правильное кино.

— Ага. Реалистичное.

Я засмеялась и уткнулась носом ему в плечо.

— Кость.

— М?

— Я люблю тебя. Даже больше, чем кино про убийство вампиров.

— Это серьёзное заявление.

— Знаю. Горжусь собой.

Он поцеловал меня в макушку.

Мы сидели, смотрели, как на экране взрываются упыри, и было хорошо.

— Кость.

— М?

— А наша дочка будет любить такие фильмы?

— Обязательно.

— А если она будет любить романтику? Как в том сериале?

— Будем перевоспитывать.

— Правильно.

За окном падал снег. В телевизоре стреляли. Мы были вместе.

Всё остальное — неважно.

Квартира. Ночь.

За окном творилось что-то невообразимое.

Снег, град, дождь — всё сразу, будто погода сошла с ума и решила устроить апокалипсис в отдельно взятом дворе. Ветер завывал, стёкла дрожали, где-то вдали громыхнуло — то ли гром, то ли взрыв.

Но в спальне было тихо.

Мы лежали в кровати, переплетённые, укрытые одеялом, и слушали, как за окном бушует стихия. Торшер горел мягким светом, создавая уютный полумрак.

Я думал, что она спит.

Но вдруг:

— Кость...

Голос тихий, неуверенный. Таким она говорит редко.

— М?

— Я никогда не спрашивала, но... — она замолчала.

Я повернул голову. Она смотрела в потолок, и даже в полумраке было видно, как напряжено её лицо.

— Что?

— Шрамы у меня на спине... страшные?

У меня внутри всё сжалось.

— Доми...

— Теперь ещё и на шее гадость некрасивая, — продолжила она, не давая мне вставить слово. — И от пуль следы остались. На груди, на животе. — Она прикусила губу. — Ты смотришь на меня и... ну... видишь всё это. А я никогда не спрашивала, как тебе. Просто не хотела знать. А теперь... теперь, наверное, хочу.

Я сел на кровати.

Повернулся к ней. Она лежала, глядя в потолок, и в её глазах плескалась такая незащищённость, какой я не видел никогда. Даже в самые страшные моменты.

— Доми, посмотри на меня.

Она повернула голову.

— Ты серьёзно?

— Что?

— Ты серьёзно думаешь, что твои шрамы могут быть страшными?

Она молчала.

Я осторожно, очень осторожно, взял её за руку.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Я видел тебя в первый раз двадцать лет назад. На том базаре, среди вони и грязи. Ты стояла, рассматривала клинок, и у тебя не было ни одного шрама. И ты была красива.

Она смотрела на меня.

— А потом ты прикрыла меня от удара в первой же стычке. И получила первый шрам. И я подумал: "Боги, какая же она сильная".

Она моргнула.

— Потом были крылья, — продолжил я. — Я видел тебя после. Всю в крови, израненную, с этими жуткими ранами на спине. И ты была самым красивым существом, которое я когда-либо видел. Потому что ты была жива.

— Кость...

— Дай договорить. — Я сжал её руку. — Потом пули. Ты закрыла меня собой. Я держал тебя на руках, и твоя кровь текла по моим пальцам. И ты была красива. Потому что ты улыбалась. Даже тогда.

Она сглотнула.

— А теперь — шея. Этот урод чуть не убил тебя. Ты выбралась сама, истекая кровью, и я нашёл тебя в снегу. И ты была самым прекрасным зрелищем в моей жизни. Потому что ты дышала.

— Кость...

— Твои шрамы — это не недостатки, Доми. Это карта. Карта нашей жизни. Каждый шрам — это история. История о том, как ты выжила. Как ты боролась. Как ты защищала меня. Как ты не сдалась.

Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Ты для меня красива любой, — сказал я. — Со шрамами, без шрамов, с крыльями и без. Ты — моя душа. А душа не бывает некрасивой.

Она молчала. Долго. Потом вдруг улыбнулась. Криво, как умела только она.

— Дурак, — сказала тихо.

— Знаю.

— Я тебя люблю.

— Я тоже.

Она придвинулась, прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь.

— Кость.

— М?

— А на шее правда не сильно заметно? Заживёт?

— Заживёт. И будет почти незаметно. А если кто спросит — скажешь, что это тебя вампир укусил, но ты его сама потом убила.

— Так и было.

— Вот видишь. Гордиться надо.

Она фыркнула. Потом затихла.

За окном всё ещё бушевала непогода. Но в спальне было тепло и спокойно.

— Кость.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. И за то, что смотришь на меня и видишь... меня. А не шрамы.

Я поцеловал её в макушку.

— Всегда.

Мы лежали, слушая ветер за окном. И это было правильно.

Двадцать лет спустя.

Бар пахнет так же, как и двадцать лет назад.

Дерево, травы, лёгкое болотце от Кикиных дизайнерских экспериментов, кофе и виски. Ничего не меняется. Даже Пес всё ещё здесь — правда, теперь он не таксует, а завел свой автопарк и сдаёт машины в аренду. Говорит, «клиенты достали, хочу быть начальником».

Тихон с Глашей наконец-то выплатили ипотеку и теперь живут душа в душу. Глаша признала, что мох в интерьере — это стильно, и теперь они разводят светящиеся лишайники на продажу.

Кика... Кика стала блогер-звездой. У неё миллион подписчиков, реклама брендов и даже своя линия дизайнерских коряг. Она всё ещё здесь, за барной стойкой, но теперь с телефоном последней модели и вечным недовольством, что «этот ракурс не фотают нормально».

А мы сидим в углу, на том самом диване, где двадцать лет назад всё начиналось.

Доми у меня на коленях.

Прижалась к груди, белые волосы щекочут подбородок, руки обвивают шею.

Рядом, на соседнем диване, возится Александра.

Три года. Беленькая, как мама. Глаза чёрные, как у меня. И характер... боги, характер у неё такой, что весь бар в курсе её мнения по любому вопросу.

Сейчас она сидит рядом с Кикой и сосредоточенно рассматривает её телефон.

— Кика, — говорит Саша серьёзно. — А почему у тебя в телефоне все тёти такие страшные?

— Это не страшные, это фильтры! — возмущается Кика. — Для красоты!

— А зачем портить красоту фильтрами? — Саша хмурит лобик. — Мама говорит, красивое и так видно. А если фильтр — значит, прячут что-то.

Кика открывает рот и закрывает. Потом смотрит на меня.

— Кость, твоя дочь меня разорит. Она слишком умная.

— В меня, — довольно говорит Доми.

— В тебя, — соглашаюсь я. — Я тут вообще ни при чём.

Саша тем временем сползает с дивана и подходит к нам. Смотрит снизу вверх.

— Пап.

— М?

— Мама у тебя на коленях. А я?

Я смеюсь и одной рукой подхватываю её, усаживая рядом с Доми. Теперь мы сидим втроём на одном диване, и это, наверное, лучшее, что есть в моей жизни.