— Ты испугалась? — спросил я.

— Когда?

— Когда он укусил. Ты вскрикнула.

Доми отвела взгляд.

— Неожиданно просто.

— Доми.

Она молчала.

— Доминика.

— Ладно, — выдохнула она. — Секунду. Одну секунду я подумала... что это снова. Что крылья. Что боль. Что ты не успеешь. Глупо, да?

Я притянул ее к себе. Просто обнял. Без пошлости, без подколов, без рук не в тех местах. Просто прижал к груди и держал.

— Я всегда успею, — сказал я в ее макушку. — Всегда. Ты поняла?

— Поняла.

— А если этот чертов вампиреныш вернется с папой, я их обоих...

— Знаю, — она подняла голову и посмотрела на меня. В глазах — смесь благодарности, усталости и той самой любви, которую мы оба не умеем называть вслух. — Ты положишь еще пару десятков. И нас сошлют куда-нибудь на край земли.

— Звучит как план.

— Идиот. — она чмокнула меня в уголок губ и отстранилась. — Работать надо. Вон клиенты идут.

Я вернулся за свой столик. Доми пошла за стойку, поправила волосы, улыбнулась вошедшим. Профессионал.

Через минуту она поставила передо мной стакан с виски и пачку сигарет.

— Заслужил, — сказала просто.

Я кивнул.

За окном плакал Питер. В баре пахло кровью, мхом и уютом. А я сидел и думал, что даже наказание может быть счастьем, если разделить его с правильным демоном.

Но вслух, конечно, ничего такого не сказал. Гордость, мать ее.

Вместо этого я закурил и крикнул через зал:

— Доми, а компот сегодня будет?

Она показала мне средний палец, не оборачиваясь.

Идеальный вечер.

Утро. Наш дом. Пятый этаж.

Я проснулся от звука. Тонкий, почти неслышный, такой, что смертное ухо не различило бы. Но я не смертный. Я демон, который спит с Доми в одной постели уже второй месяц и каждый её вдох выучил наизусть.

Этот звук был не её дыханием.

Я открыл глаза.

Она лежала на животе, лицом в подушку, вцепившись в неё побелевшими пальцами. Белые волосы разметались по спине, но даже сквозь них я видел, как напряжены лопатки. Как вздрагивают плечи. Как она вся — один сплошной комок боли, зажатый в кулак.

И этот звук. Скулеж. Сквозь зубы, сквозь подушку, сквозь гордость, которую она носила как доспех. Тихий, звериный, вырывающийся помимо воли.

Я сел на кровати.

— Доми?

Плечи дёрнулись. Подушка сжалась сильнее.

— Уйди, — ответила глухо, в ткань. — Всё хорошо. Не смотри...

Я уже тянул руку, чтобы коснуться, но она отшатнулась. Буквально отползла к краю кровати, натягивая одеяло, прячась. От меня.

— Доминика.

— Сказала же — уйди! — в голосе злость. Та самая, привычная, колючая. Но под ней дрожь. И этот чёртов скулёж, который она пыталась задавить, и у неё не получалось.

Я замер. Рука зависла в воздухе.

— Спина? — спросил тихо.

Она не ответила. Только выдохнула рвано в подушку, и я услышал, как скрипнули зубы.

Бездна. Погода. Или планеты. Или просто удачный день для того, чтобы напомнить ей, что крыльев больше нет. Я вскочил, обошёл кровать, сел на пол с её стороны. Теперь я видел её лицо — зарытое в подушку, мокрое от слёз, которых она не позволяла себе при мне. Никогда. Ни разу за всё время, что мы вместе.

— Доми, — я говорил тихо, как с раненым зверем. — Позволь мне помочь.

— Нельзя помочь, — выплюнула она в подушку. — Это не лечится. Это просто... просто есть. Иди в душ. Свари кофе. Займись чем-нибудь. Я перетерплю.

— Вдвоём легче терпеть.

— Я не хочу, чтобы ты видел.

— Почему?

Она подняла голову. Рывком, зло, мокрые дорожки на щеках, покрасневшие глаза, и в них — такая ярость, такой стыд, такая боль, что у меня внутри всё перевернулось.

— Потому что это некрасиво, понял?! Потому что я не хочу быть жалкой! Потому что когда ты смотришь на меня, ты должен видеть ту, которую хочешь, а не этот... этот кусок мяса со шрамами, который корчится от боли, как червяк!

Она снова уткнулась в подушку. Плечи затряслись. Скулёж стал громче — она уже не могла его сдерживать.

Я сидел на полу и смотрел на неё. На демоницу, которая улыбалась с ножом в животе. Которая смеялась, харкая кровью. Которая за всю свою бесконечную жизнь ни разу не позволила себе слабости при ком-то.

Кроме меня. Сейчас. Потому что не могла спрятать.

Я медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, забрался на кровать. Лёг рядом с ней. Не касаясь. Просто рядом.

— Помнишь, — сказал я тихо, — когда меня ранили в Тартаре? Тем клинком, который отравлен был? Я три дня валялся пластом и орал так, что стены дрожали. А ты сидела рядом и кормила меня с ложечки бульоном из жареных чертей.

Она всхлипнула в подушку.

— Я тогда думал, что это самое унизительное в моей жизни. Лежать и не дохнуть, но и не мочь встать. А ты смотрела на меня и... не отворачивалась. Даже когда меня рвало этой гадостью. Даже когда я просил тебя уйти.

— Это другое, — глухо.

— Это то же самое. Ты смотрела на меня — и я не был жалким. Я был просто... твоим. И ты была рядом. Позволь мне быть рядом сейчас.

Тишина. Только её дыхание — рваное, хриплое.

Потом она чуть повернула голову. Один глаз, красный, мокрый, смотрел на меня из-под спутанных волос.

— Не смотри на спину, — сказала тихо. — Просто... не смотри.

— Ладно.

Я подвинулся ближе. Она не отодвинулась. Я положил руку ей на талию — легко, почти не касаясь. Она выдохнула.

— Болит?

— Как будто их снова вырывают. Каждый раз.

Я знал это. Знал, но слышать всё равно было невыносимо. Потому что в тот день, когда это случилось, я опоздал. На минуту. На грёбаную минуту, которая стоила ей крыльев.

— Я убью их снова, — сказал я. — Всех. Ещё раз.

Она хмыкнула. Почти смех.

— Они уже мертвы.

— Воскрешу и убью снова.

— Костя...

— Что?

— Замолчи и просто... просто полежи со мной.

Я замолчал.

Мы лежали так долго. Я гладил её по талии, по бедру, по руке — везде, где не было шрамов. Она постепенно расслаблялась. Дыхание выравнивалось. Скулёж затих, сменившись тяжёлыми вздохами.

Через полчаса она повернулась ко мне. Спрятала лицо у меня на груди. Я чувствовал, как её губы шевелятся.

— Спасибо, — почти беззвучно.

— За что?

— Не ушёл. Не посмотрел. Просто... был.

Я поцеловал её в макушку.

— Глупая. Я всегда буду. Даже если ты будешь орать на всю квартиру. Даже если прогонять. Даже если спина будет болеть так, что ты готова лезть на стену. Я буду просто лежать рядом. Потому что ты — моя. Вся. Со шрамами, с болью, с этой дурацкой гордостью, которая мешает тебе просить о помощи.

Она фыркнула мне в грудь.

— Сам дурак.

— Знаю.

— И ругательства у тебя дурацкие.

— А вот это уже обидно.

Она подняла голову. Глаза всё ещё красные, дорожки от слёз видны, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

— Сваришь кофе? — спросила хрипло.

— А не пошлёшь меня подальше, если я увижу тебя без одежды?

— Я не собираюсь вставать. Тащи сюда кофе. И сигареты. И себя. Будешь моей грелкой.

— Дорогое удовольствие, — заметил я, поднимаясь.

— Твои проблемы.

Я усмехнулся и пошёл на кухню. За спиной слышал, как она переворачивается на бок, осторожно, чтобы не потревожить спину. Как выдыхает с облегчением.

Пока варился кофе, я смотрел в окно. Питерское утро — серое, мокрое, унылое. Но внутри, в спальне, лежала она. И даже боль, даже шрамы, даже эта ссылка — всё было неважно.

Я вернулся с двумя кружками, пачкой сигарет и зажигалкой. Она сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в стену.

— Легче? — спросил я, протягивая кофе.

— Отстаёт, — кивнула она. — Спасибо.

— На здоровье.

Я сел рядом. Мы пили кофе, курили в открытое окно, молчали. Это было молчание, которое не давило. Которое лечило.

— Костя, — сказала она вдруг.

— М?

— Я люблю тебя.