Я бросаю его об стену. Он оседает, сломанный, но живой. Пока живой. Я хочу, чтобы они видели. Чтобы чувствовали. Чтобы каждая секунда длилась вечность.

Первому я вырываю позвоночник. Медленно. Позвонок за позвонком. Он орёт так, что стёкла вибрируют. Второй пытается бежать — я ломаю ему ноги, потом руки, потом сворачиваю шею. Третий стреляет — пули вязнут в моей шкуре, не причиняя боли. Я подхожу к нему вплотную, давая время осознать.

— Страшно? — спрашиваю.

Он кивает. Плачет. Ссыт под себя.

— Хорошо.

Я разрываю его пополам. Как бумагу.

Четвёртый — тот, с ногой — смотрит на меня и не может отвести взгляд. В его глазах — ужас, осознание, мольба.

— Эссен, — шепчет он. — Меня зовут Эссен... Пожалуйста... Пощадите... Нам просто сказали, что заказ... два демона... наш профиль... Мы не знали... Мы не хотели...

— Ваш профиль, — киваю я. — Замечательно.

Я наклоняюсь к нему. Он смотрит в мои глаза — в ту бездну, которой я стал. Трясётся мелко, как осиновый лист.

— А мой профиль — убивать всех, кто даже смотрит на неё не так. Не то что стреляет. Ты понимаешь? Всех.

— По... пощадите...

— Она улыбалась, — говорю я. — Когда падала. У неё в животе были три пули, а она улыбалась. И пошутила. Чтобы я не убивал всех сразу. Потому что нас тогда не пустят обратно в ад.

Я беру его за голову. Он мычит, закрывает глаза.

— Так что ты идёшь первым. Скажешь своим друзьям в некрополе, что демонов лучше не трогать. Особенно её.

Хруст.

Тишина.

Только Кика всхлипывает где-то в углу. И Пес, который, оказывается, вернулся, стоит в дверях подсобки, белый как мел, и смотрит на кровавое месиво, которое было нашим баром пять минут назад.

Я стою посреди всего этого, тяжело дыша. Кровь капает с когтей. Чужая кровь. Не её. Этой мало. Этой никогда не будет достаточно, чтобы искупить то, что они сделали.

Я смотрю на неё. Она лежит неподвижно. Белая. Слишком белая.

— Доми, — шепчу я, и мой голос снова становится человеческим. — Держись. Слышишь? Держись.

За окном воет сирена. Скорая для нечисти. Специальная. Кика вызвала.

Я падаю на колени рядом с ней, беру её руку, прижимаюсь лбом к её ладони.

— Только не умирай, — говорю тихо. — Пожалуйста. Дай мне ещё шанс.

Она молчит.

В груди холодно и пусто.

Я убил всех. Четыре трупа. Плюс те три десятка, из-за которых нас сослали. Теперь точно не простят. Теперь навечно здесь.

Но если она умрёт... какая разница?

В дверь вбегают фигуры в зелёном. Скорую для нечисти не спутаешь. Они оттаскивают меня, что-то говорят, что-то делают с ней. Я не слышу. Я смотрю на её лицо и жду.

Жду, когда она откроет глаза.

Жду, когда улыбнётся.

Жду, когда скажет какую-нибудь гадость.

— Держись, — шепчу я. — Держись, моя хорошая. Моя дура. Моё наказание. Моя жизнь.

Она молчит.

Но я буду ждать. Сколько надо.

Больница для нечисти.

Запах хлорки, лекарств и чужой боли.

Я ненавижу больницы. Всегда ненавидел. Слишком много страха, слишком много надежды, слишком много смертных, которые цепляются за жизнь, не понимая, что она всё равно ускользнёт.

Но эта пахнет ещё и оборотнем. Мокрой шерстью, лесом и служебным рвением.

Он сидит напротив. Стол между нами — хлипкая преграда, которую я могу разнести одной левой, даже без превращения. Но я не буду. Потому что мне плевать. Потому что все мои мысли там — за стеной, где врачи колдуют над ней.

— Константин, — начинает он. Голос ровный, профессиональный. Серые глаза, короткая стрижка, лёгкая небритость. Типичный мент, даже если оборотень. — Вы понимаете, в какой ситуации оказались?

— В больничной, — отвечаю я, глядя в стену. — Моя девушка ранена. Я жду.

— Вы убили четверых.

— Четверых, — киваю. — Счёт верный. Арифметику в школе учил.

— Это не шутки, — он подаётся вперёд. — Четыре трупа в баре. Свидетели есть. Ваша... коллега, Кикимора, дала показания. Говорит, самооборона.

— Так и есть.

— Она говорит, они стреляли первыми. Три выстрела. В вашу девушку.

Я сжимаю кулак. Когти выходят сами — коротко, на миллиметр, но он замечает. Оборотень замечает. У него нюх на опасность.

— В мою девушку, — повторяю я тихо. — Три пули. В плечо, в грудь, в живот. Она закрыла меня собой. Понимаете? Она встала передо мной, когда эти... эти шавки начали палить.

— Понимаю. Но это не даёт вам права...

— Даёт.

Он замолкает. Смотрит на меня. Я смотрю сквозь него.

— Я был в своём праве, — говорю я чётко, разделяя слова. — Это была самооборона. Они пришли убивать. У них было оружие. У меня — голые руки и желание защитить то, что мне дорого.

— У вас были не голые руки, — он кивает на мои пальцы. — Вы превратились. Полностью. Свидетели говорят, вы стали монстром.

— Я и есть монстр. Просто обычно маскируюсь.

Он вздыхает. Трёт переносицу. Типичный жест уставшего смертного, хотя он не смертный. Оборотни живут долго, но бюрократия убивает даже бессмертных.

— Константин, — говорит он устало. — Я понимаю ваши чувства. Правда понимаю. У меня самого... — он осекается. — Неважно. Но закон есть закон. Четыре трупа. Это перебор.

— В аду я убил три десятка демонов за раз.

Он замирает.

— Что?

— Когда ей сделали больно. В первый раз. Когда вырвали крылья, а я опоздал на минуту. Всего на минуту. — Мой голос срывается, но я давлю это. — Я догнал их. Тех, кто это сделал. И тех, кто просто шёл мимо. Три десятка. Я не разбирал, кто свой, кто чужой. Просто рвал, пока вокруг не стало тихо.

Он смотрит на меня. В его глазах — смесь ужаса и понимания. Оборотни знают, что такое ярость. Что такое потеря контроля. Что такое защищать свою стаю.

— За это нас и сослали, — добавляю я. — Чтобы мы научились контролю. Чтобы перестали выкашивать всех, кто приближается. Два месяца мы старались. Честно старались. Никого не убили. Никого не покалечили. Просто жили. Работали в баре. Пили компот. Пугали голубей.

— И тут пришли эти, — заканчивает он.

— И тут пришли эти.

Я поднимаю на него глаза. Впервые за весь разговор смотрю прямо. Пусть видит. Пусть поймёт.

— Она моя душа, — говорю я тихо. — Знаете, что это значит для демона?

Он молчит. Ждёт.

— То же самое, что у вас, волков, истинная пара. Луна. Или как вы там их называете. Та, без которой ты просто существуешь, а не живёшь. Та, ради которой готов на всё. Даже на контроль. Даже на компот. Даже на то, чтобы не убивать всяких уродов, которые смотрят на неё не так.

— Я знаю, что такое истинная пара, — говорит он тихо.

— Тогда вы знаете, что я не мог поступить иначе. Они стреляли в неё. В мою душу. Если бы я не убил их, я бы перестал быть собой.

Он долго молчит. Стучит пальцами по столу. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня.

— Кикимора вызвала скорую сразу, — говорит он наконец. — Это плюс. Она же дала показания, что вы не начинали, что они стреляли первыми. Это плюс. Ваша... девушка... выживет, скорее всего. Врачи говорят, тяжёлая, но справятся. Если выживет — это ещё плюс.

— А минусы?

— Четыре трупа, — он разводит руками. — Полное превращение на глазах у свидетелей-людей. Они, конечно, не помнят — мы отправили чистильщиков, стёрли память. Но формально нарушение есть.

— И?

— И я закрываю дело.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Вы не ослышались, — говорит оборотень. — Самооборона. Превышение, да. Но при таких смягчающих... и потом, — он усмехается уголком губ, — я тоже знаю, что такое защищать свою пару. И если бы кто-то тронул мою... я бы не остановился на четырёх.

Я киваю. Медленно.

— Спасибо.

— Не за что. Но учтите, — он встаёт, поправляя пиджак, — за вами будут следить. В ближайшее время. Если что-то подобное повторится... даже истинная пара не спасёт.

— Понял.

Он идёт к двери. У порога останавливается.