— Это шутка? — спросила я.

— Нет, — девочка нахмурилась. — Пей.

Она сунула открытую упаковку мне в губы. Жидкость потекла по подбородку.

— Отвали, — я мотнула головой.

— Свят! — позвала девочка обиженно. — Свят, укуси её и держи. А я её накормлю.

Я рванулась в сторону, пытаясь откатиться. Бесполезно — слабость сковала тело, наручники лязгнули.

Свят оказался рядом быстрее, чем я моргнула. Рука прижала меня к матрасу, пальцы сжали челюсть, заставляя открыть рот.

— Не рыпайся, — сказал он спокойно. — Так всем легче будет.

Боль в плече. Снова. Острая, высасывающая силы. Сознание поплыло, тело обмякло.

А в рот ткнулось что-то влажное и холодное. Девочка выдавливала агуша прямо мне на губы, на язык.

Фруктовое. Чёрт возьми, фруктовое. Яблоко-абрикос-персик.

Я давилась, пыталась выплюнуть, но рука Свята держала челюсть, и приходилось глотать.

— Молодец, — сказала девочка довольно. — Ешь, ешь. А то исхудаешь совсем, невкусно будет.

А потом её клыки впились мне в запястье.

Тонкие, острые, детские. Боль была другой — не такой глубокой, но от этого не менее мерзкой. Она сосала, причмокивая, как ребёнок, дорвавшийся до сладкого.

Я закрыла глаза.

Сознание утекало, как вода в песок.

Последнее, что я слышала — голос девочки:

— Вкусная... Свят, можно она подольше поживёт? Она мне нравится...

И темнота.

Я уже не метался по кабинету.

Я сидел на стуле, вцепившись руками в край стола, и смотрел в одну точку. Сколько времени прошло — не знал. Час? Два? Пять?

Соболев то появлялся, то исчезал. Люди приходили, уходили, что-то докладывали. Я не слышал. Только смотрел на снег за окном и считал секунды.

Она там. Одна. С ним.

Дверь распахнулась.

— Нашли! — Соболев влетел в кабинет, в руках папка. — Есть!

Я вскочил.

— Где? Кто?

Он вывалил на стол фотографии. С камер, с документов. Блондин. Тот самый. Улыбается в объектив, красивый, холёный.

— Святослав Доротов, — Соболев ткнул пальцем. — Вампир. Третье столетие. В городе проездом, официально нигде не работает, семьи нет.

Я смотрел на фото и чувствовал, как внутри закипает тьма.

— Где он?

— Жил в съёмной квартире. Но там пусто — уже обыскали. Уехал дня три назад, хозяин говорит, вещи забрал. Но есть кое-что.

— Что?

Соболев развернул карту.

— Вот этот район. Промзона. У него там старый склад, оформленный на подставную фирму. Мы пробили — он его снял полгода назад. Глухое место, камер нет, подъездов никаких.

— Он там.

— Скорее всего. — Соболев посмотрел на меня. — Но есть проблема.

— Какая?

— Склад большой, трёхэтажный, с подвалами. Если пойдём толпой — он может успеть её убить. Или уйти через запасной выход. Там, скорее всего, всё оборудовано.

Я уже вставал.

— Я пойду один.

— Константин...

— Я пойду один, — повторил я. — Тихо, быстро, незаметно. Найду, вытащу, убью. А вы прикроете снаружи. Чтобы не сбежал, если я его пропущу.

Соболев смотрел на меня. Долго. Очень долго.

— Ты понимаешь, что если ошибёшься — она умрёт?

— Если я не пойду — она умрёт точно.

Он вздохнул. Потом кивнул.

— Ладно. Идёшь один. Но с нами на связи. Каждые пять минут — сигнал. Если пропадёшь — идём на штурм.

— Договорились.

Я уже был у двери.

— Константин, — окликнул Соболев.

Я обернулся.

— Найди её. Живую.

Я кивнул и вышел.

Снег всё падал. Белый, холодный, равнодушный.

Я бежал к машине и думал только об одном: "Держись. Я иду.”

Я очнулась от того, что кто-то дёргал меня за волосы.

Рывок. Ещё один. Больно, сволочи.

— Твою мать, — прохрипела я, не открывая глаз. — Свали в закат.

— Неа, — голос девочки. Весёлый, беззаботный. — Ты моя кукла. И не выражайся. Я тебя заплетаю.

Я приоткрыла один глаз.

Она сидела рядом, сосредоточенно вплетая в мои волосы чёрные ленты. Возилась, как с куклой, старательно, аккуратно.

— Чёрные ленты тебе пойдут, — сказала она. — У Лизы были розовые, но тебе чёрные лучше. Под цвет глаз.

Я закрыла глаза.

Плевать. Пусть делает что хочет. Сейчас главное — не тратить силы. Дождаться Кости. Или выбраться самой.

В конце концов, мне сорок лет. Я демон. Пусть слабая, пусть без крыльев, пусть ещё не восстановилась после выстрелов. Пусть сейчас едва могу шевелиться от потери крови. Но я — Доминика. Та, что улыбалась с ножом в животе.

Наручники на руках — не помеха. Надо только открыть дверь.

Я приоткрыла глаз, изучая девочку. Вблизи она выглядела... странно. Глаза слишком взрослые для детского лица. Взгляд цепкий, не по годам умный.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Алиса, — она улыбнулась, показывая клыки.

— И сколько тебе?

— Сто семьдесят девять, — ответила буднично, продолжая заплетать.

У меня вырвался смешок. Истерический, хриплый.

— Чего? — она нахмурилась.

— Ничего, — я закашлялась. — Просто... вот тебе и девочка. Вот тебе и маленькая.

Я посмотрела на свои руки в наручниках. Да я тут девочка по сравнению с ней. Сорок лет против ста семидесяти девяти. Смешно.

— А этот Свят... — я повернула голову, встречая её взгляд. — Он твой отец? Брат?

Алиса улыбнулась. Широко, довольно.

— Муж.

Я замерла. Потом расхохоталась.

В голос. Громко. Не стесняясь.

Алиса отодвинулась, глядя на меня с недоумением.

— Ты чего?

— Мало того, что вы маньяки, — выдохнула я сквозь смех, — так этот твой Свят ещё и педофил!

— Я не ребёнок, — обиженно надула губы Алиса. — Я старше тебя в четыре раза.

— Выглядишь на тринадцать, — я всё ещё смеялась. — Представляю вашу свадьбу. Со свидетелями из детского сада?

— Замолчи! — она топнула ногой. — Свят говорит, я красивая!

— Свят врёт. Или у него вкус специфический. Сто семьдесят девять лет, а ума как у подростка.

Алиса вскочила. Глаза её вспыхнули гневом, клыки обнажились.

— Ты... ты... я пожалуюсь Святу! Он тебя накажет!

— Валяй, — я откинулась на матрас, всё ещё улыбаясь. — Зови своего педофила. Посмотрим, что он сделает.

Алиса выбежала, хлопнув дверью.

Я осталась одна.

Смех затих. Я смотрела в потолок и думала.

Сто семьдесят девять лет. Муж. Взрослая во детском теле.

И этот Свят... что за психопат выбрал себе такую жену?

Ладно. Неважно.

Я села, насколько позволяли наручники. Осмотрела комнату. Дверь — железная, но не бетон. Замок — обычный, не электронный. Если бы не наручники...

Я дёрнула цепь. Лязг. Металл даже не скрипнул.

Чёрт.

Но ничего. Костя идёт. Я знаю.

Он всегда приходит.

Дверь открылась.

Я даже не вздрогнула. Просто повернула голову и посмотрела на вошедшего.

Свят. Собственной персоной. Красивый, холёный, с лёгкой улыбкой на лице. В руках — трость. Та самая, которой он меня вырубил.

— О, — я усмехнулась. — Маньяк-педофил пожаловал. Что, женушка пожаловалась?

Улыбка сползла с его лица.

— Заткнись.

— А то что? Укусишь? — я засмеялась. — Так ты и так это делаешь. Скучно с тобой, никакой фантазии.

Он шагнул ко мне. Быстро, хищно. Я даже дёрнуться не успела.

Рывок. Рука вцепилась мне в волосы, откидывая голову назад. Шея открыта, беззащитна.

— Я тебя предупреждал, — прошипел он. — Вести себя хорошо.

Укус.

В шею.

Боль вспыхнула ярко, ослепительно. Острая, рвущая, высасывающая. Я закричала — первый раз за всё время. Просто не смогла сдержаться.

Он пил. Жадно, глубоко. Силы утекали с каждой секундой.

Круги перед глазами. Темнота наступала.

И вдруг внутри что-то щёлкнуло.

Злость.

Яркая, древняя, та самая, что жила во мне всегда. Та, что позволяла улыбаться с ножом в животе. Та, что вытаскивала из самых страшных передряг.