— Кстати, — оборачивается. — Я Соболев. Старший дознаватель. Если будут проблемы с заказчиками этих... охотничков... обращайтесь. Похоже, у нас с вами появился общий интерес — выяснить, кто на вас охоту открыл.

— Думаете, не последние?

— Уверен. Такие заказы просто так не дают. Кто-то хочет вашей смерти. Или её. Или вас обоих. Будьте осторожны.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один. Сижу, смотрю в стену. В голове — пустота и одна мысль, пульсирующая, как больной зуб.

Она выживет. Должна выжить.

Потому что если нет...

Я встаю и иду к палате. Ждать. Сколько надо.

Больница для нечисти. Палата. Неизвестно который день.

Боль — это первый звук вселенной.

Серьёзно. Раньше я думала, что в начале было Слово. Хрен там. В начале была боль. Громкая, яркая, пульсирующая в такт сердцу, которое, судя по ощущениям, нашли где-то в районе левой лопатки и запихнули обратно уже без спроса.

Я открываю глаза и сразу жалею об этом.

Потолок. Белый. Противный. Больничный. Светильники встроенные, ровный холодный свет, от которого хочется завыть и потребовать адвоката. В носу — запах лекарств, стерильности и... оборотня? Странно.

Пытаюсь пошевелиться и понимаю, что желаю сдохнуть обратно.

— Ааа, чёрт... — вырывается само.

Грудь затянута, плечо не двигается, живот — вообще молчит, будто его нет. Интересно, они мне там всё на место пришили или просто скотчем замотали?

В голове — туман. И сквозь этот туман пробиваются воспоминания.

Сон.

Мне снились барашки.

Белые, пушистые, с дурацкими ангельскими крыльями. Они скакали по лугам и облакам, бодались, блеяли и... предлагали виски.

— Настоящий, двенадцатилетний, — сказал один, подмигивая. — Из самого лучшего рая. Пей, не хочу.

Я сидела на облаке, сжимая в руках стакан, и пыталась понять: если я выпью райского виски, меня потом в ад пустят или уже всё равно?

— А крылья где мои? — спросила я у барашка.

Он загрустил.

— У тебя теперь наши. Временные. Пока не полегчает.

Я посмотрела на себя — за спиной белые, перьевые, дурацкие крылья. Ангельские. Позорище.

— Снимите немедленно, — потребовала я. — Я демон или где?

— Ты в коме или где, — резонно заметил барашек. — Пей давай, не капризничай.

Я выпила. Виски оказался отличным. Чёрт бы побрал этих ангелов, у них и правда вкусно.

А потом я проснулась.

И теперь лежу, смотрю в потолок и пытаюсь вспомнить, где моя рука. Ах да, вот она. Капельница. В вену что-то капают. Надеюсь, не святая вода.

— Очнулась, — голос справа.

Поворачиваю голову. Медленно, осторожно, чтобы шея не отвалилась.

Кика.

Сидит на стуле, в руках телефон, глаза красные, болотные локоны растрёпаны. Рядом на тумбочке — букет из кувшинок и камыша. Её дизайнерский привет.

— Кика... — голос хриплый, чужой. — Ты чего плакала?

— А ты чего под пули полезла, дура?! — всхлипывает она. — Я тут чуть инфаркт не получила! У меня блог без меня неделю стоял! Подписчики волнуются!

— Прости, — шепчу я. — Больше не буду.

— Будешь, — машет она рукой. — Ты ж такая же ненормальная, как твой Костя.

Костя.

— Где он? — я дёргаюсь, и боль простреливает всё тело. — Кика, где Константин?

— В коридоре, — быстро говорит она. — Не дёргайся, ему нельзя сюда, он там... ну... напугал всех. Врачи сказали, если он зайдёт, у пациентов давление подскочит. Он в коридоре сидит. Третьи сутки.

— Третьи?

— Ты три дня в отключке была. Врачи сказали — стабильно тяжёлая. А Костя... — она закусывает губу. — Костя чуть больницу не разнёс, когда тебя привезли. Пришлось Соболева вызывать.

— Соболева?

— Следователь. Оборотень. Он дело вёл.

Я закрываю глаза. В голове всплывают обрывки.

Выстрелы. Крылья. Его лицо надо мной. И моя последняя мысль — дурацкая, про то, что в ад не пустят.

— Он... убил их?

— Всех, — тихо говорит Кика. — Четверых. Страшно было. Я не видела, я в углу сидела и в истерике звонила в скорую. Но Пес рассказывал... он видел.

— Его не забрали?

— Соболев закрыл дело. Самооборона. Костя сказал что-то про истинную пару... ну, для демонов это душа, типа... Соболев понял. Он сам оборотень.

Истинная пара. Душа.

Я никогда не спрашивала Костю, что я для него. Мы вообще не говорили о таких вещах. Секс, юмор, кровь, убийства — пожалуйста. А это... слишком страшно. Слишком серьёзно. Слишком похоже на то, что может разбиться, если сказать вслух.

— Позови его, — прошу я.

— Врачи сказали...

— Плевать на врачей. Я демон. Я выживу. Позови.

Кика вздыхает, встаёт и выходит.

Я смотрю в потолок и жду.

Через минуту дверь открывается.

Он входит. Осторожно, будто я стеклянная. Останавливается в дверях, смотрит. Под глазами тени, щетина за несколько дней, рубашка мятая, в пятнах.

— Живая, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

— А ты сомневался?

— Каждую минуту.

Я пытаюсь улыбнуться. Получается, наверное, криво.

— Иди сюда, — зову я. — А то я встану и сама приду. А мне вставать нельзя, судя по ощущениям.

Он подходит. Садится на край кровати. Берёт мою руку — ту, без капельницы — и прижимается к ней губами.

Молчит.

Это страшнее, чем если бы он ругался.

— Костя, — шепчу я. — Ты как?

— Я никак, — глухо. — Без тебя — никак.

— Я здесь.

— Я видел, как ты падаешь. Снова. Как тогда, с крыльями. Только тогда я опоздал. А сейчас — ты сама... зачем, Доми? Зачем ты закрыла меня?

— Затем, что ты бы сделал то же самое.

— Я бы сделал. Но я больше, сильнее, у меня шкура толще...

— А у меня грудь мягче, — перебиваю я. — И она отлично легла на стол, между прочим. Ты оценил?

Он смотрит на меня. В его глазах — боль, усталость и... смех. Почти смех.

— Ты идиотка.

— В курсе.

— Я люблю тебя.

Я замолкаю.

Он говорит это не в шутку, не в постели, не между прочим. Просто — смотрит в глаза и говорит.

— Я знаю, — отвечаю тихо. — И я тебя. Дурака такого.

Он улыбается. Впервые за... я не знаю, сколько. Кажется, целую вечность.

— Больно? — спрашивает, кивая на мои бинты.

— Чертовски.

— Хочешь, украду для тебя виски?

— Из рая?

— Что?

— Сон смешной приснился, — я усмехаюсь. — Барашки с ангельскими крыльями виски предлагали. Двенадцатилетний. Сказали, из самого лучшего рая.

Костя смотрит на меня долго. Потом наклоняется и целует в лоб.

— Моя ненормальная.

— Твоя, — соглашаюсь я. — И, кажется, нас теперь точно никогда в ад не пустят.

— Плевать.

— Правда?

— Там скучно. А здесь — ты. И компот. И Кика с её дизайнерскими корягами. И Пес, который возит клиентов в леса. И даже этот Соболев, который меня не посадил.

Я закрываю глаза. Боль никуда не делась, но рядом с ним она становится просто фоном. Неприятным, но терпимым.

— Костя?

— М?

— Ты правда убил их всех?

— Всех.

— Хорошо.

Он молчит. Гладит мои пальцы.

— Я горжусь тобой, — шепчу я. — Только не говори никому. А то подумают, что я одобряю насилие.

— А ты одобряешь?

— Против тех, кто в меня стреляет — вполне.

Он усмехается.

— Спи, — говорит тихо. — Я рядом.

— Не уйдёшь?

— Никуда.

Я засыпаю чувствуя его руку, сжимающую мою ладонь.

И в этот раз мне снятся не барашки. А чёрные крылья, которые закрывают нас двоих от всего мира.

Этот сон мне нравится больше.

Четыре месяца назад. Где-то между мирами.

Я помню день, когда впервые её увидел.

Двадцать лет назад. По местным меркам — миг. По демоническим — вообще пыль. Но я помню каждую секунду.

Тот мир вонял серой и жжёной плотью — обычное захолустье на границе измерений, куда меня занесло по делам. Я шёл по базару, где торговали душами, артефактами и сомнительными удовольствиями, и вдруг почувствовал.