Тётю Иру я увидел раньше, чем успел понять, что это она.

У третьего подъезда, под козырьком, стояла женщина лет пятидесяти пяти, в бордовом пуховике до колена с воротником из леопарда. Леопард был настолько ненастоящий, что тянул на издевательство над настоящим.

Волосы у неё были выкрашены в цвет, который на коробке наверняка назывался «спелая вишня», и залиты лаком так, что ветер их обходил стороной. В одной руке, в перчатке без пальцев, она держала старый айфон с паутиной трещин по экрану и что-то в нём листала большим пальцем. В другой у неё дымилась тонкая сигарета. Ментол с яблоком, я почуял метров за пять. А ещё лак для волос и растворимый кофе, причём не из кружки, а изнутри самой женщины, как будто она им дышала.

На ремне пуховика висела связка ключей. Штук тридцать, на огромном брелоке в виде подковы. При каждом движении связка гремела, как кандалы.

Она подняла глаза от телефона, увидела нас и сделала лицо, которое я последний раз видел у покойного коменданта общежития, когда он нашёл у меня в комнате чайник.

— Лера? — сказала она, и в голосе хрипел тот самый прокуренный баритон. — Ну и видок у вас. Вы через какую помойку тащились?

— Тёть Ир, мы… — начала Лера.

— Куртка нормальная, джинсы нормальные, а лицо как у человека, который три дня вагоны разгружал. Это жених, что ли? — Она ткнула в меня сигаретой. — Здорово, Денис. Рада. Хвалят. Местами.

— Он не… — Лера попыталась продолжить.

— Птичка, я тебя умоляю, я всё понимаю, не настаиваю. Девочка в наушниках вообще вменяемая? Чего она так на бордюр смотрит?

Фина смотрела на бордюр. Бордюр был выщерблен и один камень лежал криво, с наклоном градусов пять. Я положил ей руку на плечо, и она переключилась на меня.

— Она просто не разговаривает, — сказала Лера.

— Повезло тебе, Денис. Обычно бабы наоборот, как я. — Тётя Ира затянулась, выдохнула в сторону, прищурилась на Фину. — Руки покажи, трудолюбивая.

Фина посмотрела на меня. Я кивнул. Она протянула ладони, грязноватые, с бетонной пылью, которую не до конца оттёрла.

— Пойдёт, — вынесла вердикт тётя Ира. — Хозяйка сказала, если полы сразу вымоете, скинет три. Ведро под раковиной, тряпка там же, швабру не знаю, была ли. Ну, девочка, видать, у вас в этом деле специалист, Лера мне рассказывала. Так, слушайте сюда, у вас три минуты, потом поднимаемся. У меня в четыре просмотр на Первомайской, там двушка с ремонтом от застройщика, и люди из Тулы, а туляки не ждут.

— Три минуты на что? — спросил я.

— На отягчающие по объекту. Я всегда проговариваю отягчающие до того, как клиент зашёл, чтобы он потом не говорил, что тётя Ира его обманула. Тётя Ира никого не обманывает, тётя Ира берёт комиссию за честность.

Лера едва слышно вздохнула. Я уловил этот вздох и понял, что мне предстоит.

— Первое. — Тётя Ира загнула палец в перчатке без пальцев, что выглядело странно. — Жилец пропал. Вышел за хлебом в октябре, и всё. Вещи на месте, вплоть до тапок. Хозяйка туда не заходила, она в этом районе выросла, она понимает, что бывает… Договор на тебя, Денис, составим сегодня, пока комиссия из ЖЭКа не припёрлась опечатывать. Опечатают, и всё, объект встал на полгода, а хозяйке по ипотеке платить. Так что ты ей сейчас нужен сильнее, чем она тебе. Пользуйся, но не наглей, я этого не люблю.

— Понял.

— Второе. Это по твоей части, Лерочка, ты меня в это втянула, ты и расхлёбывай. — Она затянулась снова и выдохнула вместе со словами. — Квартира нехорошая.

Я ждал продолжения. Лера тоже. Фина смотрела на бордюр.

— В каком смысле нехорошая? — спросил я осторожно. — Шумы? Тени? Пахнет?

— В прямом. Домовой там.

Пауза вышла длинная. Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, кто-то вынес мусор.

— Домовой, — повторил я.

— Домовой, Денис, не делай такое лицо. Для города редкость, не спорю, они больше в частном секторе сидят, но в сталинках бывает. Тут дома с историей, тут подвалы ещё дореволюционные. Это как тараканы, только порядочные. Хозяйка знает, жилец знал, потому и восемнадцать. С домовым объект уходит с дисконтом процентов шестьдесят, это рынок, против рынка не попрёшь.

— А он… что делает?

— Да ничего особенного. Ему чтоб порядок был. Жилец его, видать, устраивал, он там и сидел тихо. Хозяйка говорит, когда жилец пропал, в квартире всю ночь что-то гремело, посуда билась, а наутро тишина. Горевал, наверное. — Тётя Ира сказала это так, как говорят «батарею прорвало». — Правила простые, я тебе сейчас скажу, ты запомни, ты парень, вроде, с головой. Не свисти в квартире. Вообще. Хочешь свистеть, выходи на лестницу. Не матерись на кухне, в комнате можно, на кухне нельзя, кухня его. За плитой или за холодильником, где у него место, ничего не ставь и не переставляй. Увидишь, что что-то лежит там, где ты не клал, не трогай, значит, так надо. На ночь кусок хлеба с солью на блюдце, можно молока, но хлеб надёжнее, молоко скисает, и ему потом обидно. И здоровайся, когда входишь. Вслух. «Хозяин, я пришёл». Он к этому привык.

— Тёть Ир, — осторожно начала Лера, — а ты откуда это всё…

— Птичка, ты забыла? Я тридцать лет на этом рынке. Я видела квартиры, где в ванной жила утопленница, и сдала её студентам-медикам, им нормально, они смеются. Я сдавала трёшку на Беговой, где в шкафу стояла дверь в никуда, и сдала с доплатой, людям нравилось, что места больше. Домовой это вообще детский сад. Он хоть за порядком следит. Ты знаешь, как трудно найти жильца, который за порядком следит? Вот эта твоя, — кивок на Фину, — редкость, вымирающий вид. Я бы её тебе и без скидки посоветовала.

Лера промолчала. Я видел, что она хочет возразить, что тридцать лет на рынке не делают человека экспертом по нечисти в сталинских подвалах. Но ещё я видел, что она не станет.

Тётя Ира явно была из тех, кто в курсе про Изнанку. Она жила в мире, где любая чертовщина имела графу в ведомости, рядом с «первый этаж без балкона» и «соседи сверху с ребёнком-барабанщиком». И в этом мире она была непобедима.

Я стоял и слушал, и у меня в груди что-то медленно отпускало. Полчаса назад я кидал через перекрёсток пятьдесят копеек, чтобы остановить античную апорию, стоявшую на асфальте. Утром до этого сидел под гудение рентгена семьдесят четвёртого года, пока сумасшедший в фартуке орал стажёру в лицо кодовое слово. А сейчас женщина в леопардовом воротнике объясняла мне, что домовому надо класть хлеб, а не молоко. Потому что молоко скисает, и ему обидно.

Это было, наверное, самое нормальное, что я слышал за неделю.

— А если я нарушу? — спросил я. — Свистну случайно, скажем.

— Будет гадить по мелочи. Ключи пропадать, вода из крана ржавая. Если долго нарушать, выживет тебя из квартиры. Так что не нарушай. И да, я тебя, Денис, сразу предупреждаю, как своего: древние боги древними богами, домовые домовыми, но комиссию риелтору ты отдай в день подписания. Пятьдесят процентов… ладно, по-родственному, раз Лера за тебя просила, сорок. И попробуй мне задержать хоть на день, я тебя сама из-под земли достану, быстрее любого Пастуха. У меня таких, как ты, двое в месяц.

Фина при слове «Пастух» едва заметно вздрогнула, вжала голову в плечи и прижалась к моему боку. Тётя Ира заметила. Прищурилась, но ничего не сказала, только посмотрела на меня с новым интересом, как на объект с невыясненными обременениями.

— Сорок, — сказал я. — В день подписания. Договорились. Я с расчётами не задерживаю.

— Вот и славно. Люблю договороспособных. — Она затушила сигарету о подошву, аккуратно убрала окурок в карман пуховика, и я почему-то запомнил именно это. — Так, разуваемся в тамбуре, у хозяйки паркет, довоенный, дуб, она за него удавится и вас придушит за компанию. Пошли. Третий этаж, лифта нет, дом сорок девятого года, лифты тогда для людей не предусматривали.

Она потянула тяжёлую подъездную дверь, и та открылась с длинным скрипом, выдохнув навстречу запахом извёстки, кошек и старого дерева.

Внутри было полутемно и прохладно. Лестница шла широкими пологими маршами, с перилами, за которые когда-то держались люди, носившие шляпы. На подоконнике второго этажа сидел серый кот. Он смотрел на нас так сурово, будто мы опоздали на собеседование.