Роско описывает конкретный случай, чтобы проиллюстрировать смягчающие обстоятельства, которые отделяют «убийство ребенка» от «трагического несчастного случая». «Отец постоянно наказывал своего ребенка, которого соседи часто обвиняли в воровстве. В один день на него снова поступила жалоба, и отец… в качестве наказания избил своего сына веревкой».
От пережитых побоев мальчик скончался. Несчастный отец был поглощен горем и чувством вины. Он честно намеревался «только наказать его со всей суровостью, чтобы излечить от пагубной привычки. Опытный судья, судивший заключенного, посоветовавшись со своим коллегой и окружным адвокатом, постановил, что это было лишь непреднамеренное убийство».
Суд увидел отца в здравом уме и твердой памяти; испорченный по природе своей ребенок довел его до грани. К тому же отец использовал для наказания предмет, который обычно не считается смертельным (в отличие от железных прутьев или тяжелых тростей, которые нередко выступали в качестве дисциплинарного орудия, приводящего к трагическим последствиям).
Наказание за избиение ребенка или ученика, закончившееся летальным исходом? Оно определялось «на усмотрение суда» и, как правило, варьировалось от пожизненного заключения до… выплаты штрафа.
В: Это… У меня слов нет. Сказать, что это ужасно, – ничего не сказать. Как такое вообще допускалось?
О: На этот вопрос существует сотня различных ответов, ни один из которых вас не удовлетворит. Сама идея того, что ребенок может хорошо вести себя и быть послушным, исходя из чувства вины, а не стыда (вина – это то, что мы чувствуем, когда знаем, что поступили плохо, а стыд – это то, что испытываем, когда нас поймали с поличным за чем-то плохим), была относительно нова. Видите ли, эти дети жили в мире, где избиение сильными слабых было нормой. Папа ударил маму, хозяин квартиры ударил папу, полицейские избили на улице хозяина квартиры… это эпоха, где правил кулак. И осмелюсь предположить, что ваши прапраправнуки будут так же справедливо считать вас недолюбленным ребенком, когда узнают, что вам разрешали ездить на велосипеде по той же стороне улицы, где ездят машины, и давали в качестве особого лакомства чистый яд под названием «рафинированный сахар».
Не то чтобы это как-то исправляло ситуацию.
Поэтому могу поделиться с вами историей, которая станет некоторым утешением и докажет, что именно здесь, в Викторианскую эпоху, детей начали хоть как-то ценить и защищать.
Все началось с одной маленькой девочки.
В: Как одна маленькая девочка могла изменить отношение к детям в целом?
О: Откровенно говоря, законы о жестоком обращении с детьми начали появляться, по крайней мере, в Америке (а затем через несколько десятилетий и в Великобритании), благодаря одному кейсу, о котором широко узнала общественность.
Девочку звали Мэри Эллен Коннолли. Ей было всего десять лет. И это идеальная история, по-настоящему сказочного характера, где есть и злая мачеха, и фея-крестная, и даже добрый и могущественный покровитель.
Мэри Эллен Коннолли, десять лет.
Однажды темной и ненастной ночью 1874 года миссис Этта Энджелл Уилер (слово «ангел» даже в имени у нее присутствует), миссионер методистской церкви, навестила больную и умирающую женщину в многоквартирном доме, расположенном в неблагоприятном районе Нью-Йорка. Именно там, по словам Эрнеста Нуссе, написавшего в 1885 году статью в еженедельный журнал «Ежемесячник Бэй Стейт», умирающая женщина произнесла те заветные слова, которые изменили весь мир: «Часы мои сочтены, но как я могу спокойно умереть, когда днем и ночью слышу, как приемная мать [мачеха] избивает несчастную маленькую девочку, живущую в соседней комнате».
Миссис Уилер действительно обнаружила по соседству уставшую, голодную и избитую сироту по имени Мэри Эллен. Но она не нашла ни одного судебного органа, который захотел бы забрать девочку из этой приемной семьи. Коннолли, хотя и не имели никаких юридических доказательств, утверждали, что девочка принадлежит им по праву.
По словам Якоба Августа Рииса[53], издавшего в 1892 году свою книгу «Дети бедняков», попытки миссис Уилер на каждом шагу пресекались законом. Полиция, отмечал Риис, прикрывалась недостаточностью доказательств того, что жизнь ребенка была в опасности, чтобы «забрать девочку у законных родителей». И тогда миссис Уилер обратилась к частным детским благотворительным организациям и известным филантропам.
Однако там ей тоже ответили отказом. В своей книге Риис пишет: «Ей сказали, что вмешиваться в отношения между родителями и детьми крайне опасно, так можно попасть в беду, поскольку принято считать, что родители являются наилучшими опекунами для своих детей».
Но от упорной воцерковленной женщины так просто не избавиться. Миссис Уилер активно занималась своей миссией. Она прибегла к последней возможности и в отчаянии сказала: «Я снова попробую спасти бедного ребенка. В этом городе есть один человек, который никогда не пропускал мимо ушей крики беспомощных и посвятил всю свою жизнь именно этой работе – защите обездоленных существ. Я пойду прямиком к Генри Бергу».
Генри Берг.
Генри Берг, известный больше как «Друг зверей», был основателем первого в Америке Общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Он рассудил, что маленькая Мэри Эллен по всем юридическим основаниям была животным, принадлежащим Коннолли, без права голоса и прав личности. Значит, она заслуживала такой же доброты, как и любое другое животное. Он привел Мэри Эллен в суд, чтобы та дала показания против своих обидчиков, предварительно завернув ее в лошадиную попону, чтобы наглядно продемонстрировать судьям суть происходящего. Там Мэри Эллен и произнесла свои душераздирающие слова:
Мои настоящие родители мертвы. Я не знаю точно, сколько мне лет… моя матушка [миссис Коннолли] бьет меня каждый день. Она хлещет меня крученым хлыстом из сыромятной кожи. Хлыст всегда оставляет на теле черно-синие отметины. Она ударяет меня ножницами и оставляет порезы. Я не помню, чтобы меня кто-нибудь когда-либо целовал – матушка никогда этого не делала. Меня никогда не брали на колени, не гладили и не обнимали. Я ни разу не осмеливалась с кем-нибудь заговорить, поскольку тогда бы меня выпороли… не знаю, за что меня били – матушка никогда ничего не говорила. Я не хочу возвращаться к матушке, потому что она меня бьет.
Постановлением суда Мэри Эллен забрали из семьи Коннолли, и хотя на ее жизненном пути еще встречались некоторые трудности, она выросла вполне счастливой женщиной, стала матерью, прожила полноценную жизнь и умерла в 1956 году.
Главное, что именно с этого судебного процесса и началась революция в сфере прав защиты детей.
В: Я рада, что история Мэри Эллен помогла другим детям, но что в ней «идеального»? Называть подобный случай жестокого обращения с ребенком «сказкой» – это просто отвратительно.
О: Вы правы. Но люди по природе своей отвратительны: они жаждут зловещих подробностей и фантастических развязок, которые «одновременно захватывающи и драматичны», вроде истории спасения этой девочки от пыток.
Только подумайте, что Мэри Эллен Коннолли была одной из, возможно, тысяч детей в Нью-Йорке, которые в 1874 году подвергались жестокому обращению. И до нее можно было отыскать миллионы обездоленных детей, просто истории об их страданиях никогда не попадали на страницы газет и не изменяли мир. Почему в ее случае все было по-другому?
Люди Викторианской эпохи были лишены жалости. Не потому, что были жестокими от рождения, а потому, что, живя в суровом мире, можно выжить лишь с ожесточенным сердцем. Они не любили бедняков, этих грязных и отчаявшихся нищих, которые наводняли города. Для многих они служили напоминанием о жизни, которая ждала их в случае болезни кормильца в семье или потери работы. Существовало твердое убеждение, что если вы оказываетесь в затруднительном положении, то это исключительно ваша собственная вина – возможно, лень или правосудие Всевышнего, наказывающего вас за тайные грехи. Бездомные дети, которых красочно называли «беспризорниками» или «отбросами», не избежали подобного предубеждения.
