Дни тянулись медленно и одинаково, серо и пусто, потому что я вставала, ела, работала и спала, а потом снова вставала, снова ела, снова работала и снова спала, день за днём и ночь за ночью, и я не считала дни и не считала недели, я просто существовала, как животное, как вещь, как никто.

Женщины в камере сначала не разговаривали со мной, они смотрели на меня как на чужую и как на врага, потому что я была другой, я была из другого мира, из мира денег, лоска и всего, что можно купить, но здесь всё было иначе, здесь деньги не имели значения, здесь имела значение только сила и только выживание.

Потом они начали говорить и спрашивать, кто я и за что сижу, и я рассказывала, сначала врала, а потом перестала, потому что правда была проще и легче, и я сказала, что украла ребёнка, что хотела деньги, что хотела разрушить семью, что хотела всё и потеряла всё.

— Дура, — сказала одна из них, пожилая женщина с усталыми глазами. — Ты думала, что можешь играть с людьми? Что можешь брать то, что не твоё? Ты думала, что тебе сойдёт с рук?

— Я не думала, — ответила я. — Я просто хотела.

— Все хотят, но не все берут. Ты взяла и получила то, что заслужила.

Я молчала, потому что она была права, я получила то, что заслужила, всё это — тюрьму, одиночество и боль, и я заслужила каждую минуту.

Я думала о нём, об Игнате, о том, как он смотрел на меня в суде — без ненависти и без жалости, просто смотрел, как на пустое место, как на ничто, и я хотела, чтобы он страдал, чтобы он мучился и чтобы он понял, что потерял, но он не страдал и не мучился, потому что был счастлив с ней, с Таней, с этой деревенской дурочкой, которая забрала у меня всё.

Я ненавидела её долго, каждую минуту и каждую секунду, я ненавидела её кроткий взгляд, её тихий голос и её вечное «Игнат Васильевич», я ненавидела её доброту, наивность и искренность, потому что она была фальшивой, вся, от начала и до конца, она притворялась, она играла, она хотела его, как и все, как и я, но она получила, а я нет.

Но потом, постепенно, ненависть стала уходить, медленно, как вода сквозь пальцы, и я стала думать о ней, о Тане, о том, что она сделала, а она не сделала ничего, она просто была, просто любила, просто заботилась и просто была рядом, она не играла и не притворялась, она была настоящей, а я была фальшивой всю свою жизнь, потому что я играла, притворялась, хотела, брала и разрушала — я, а не она.

Я вспомнила тот день, когда бросила своего ребёнка в детский дом, в коробке, у порога, с запиской «Не могу», потому что я не хотела его, я не хотела быть матерью, я хотела другую жизнь, свободу и его, Игната, и я бросила своего сына, своего, кровного и родного, я бросила его как ненужную вещь, как мусор, как что-то, что мешало мне жить, а потом я хотела забрать чужого, Андрюшу, сына Игната и сына Тани, чтобы получить деньги, власть и всё, потому что своего я выбросила, своего я не хотела и своего я предала.

Я сидела на нарах, смотрела в стену и плакала, впервые по-настоящему, не от жалости к себе, не от страха и не от отчаяния, а от осознания и понимания, потому что я увидела себя настоящую, не ту, какой хотела казаться, а ту, какой была — жестокой, эгоистичной и пустой, и я разрушила свою жизнь своими руками, своими желаниями и своей злобой, я разрушила всё, что могла, всё, что имела и всё, что хотела.

Я думала о своём сыне, о мальчике, которого бросила и не хотела, который сейчас где-то в детском доме без матери, без отца и без любви из-за меня, из-за моего эгоизма и из-за моей пустоты, и я думала о нём и плакала долго, горько и искренне.

Я думала о Тане, о женщине, которую ненавидела и хотела уничтожить, которая не сделала мне ничего плохого и которая просто любила, просто была рядом и просто была настоящей, и я понимала, что она не виновата ни в чём, потому что виновата я, только я и всегда я.

Я думала об Игнате, о мужчине, которого хотела и не получила, который выбрал её, а не меня, и я понимала почему, потому что она была светом, а я была тьмой, она была добром, а я была злом, она была любовью, а я была ненавистью, и он выбрал свет, добро и любовь, и он был прав, он всегда был прав.

Я сидела на нарах в тюрьме, в серой робе, с пустотой внутри, и понимала, что потеряла всё, всё, что могла иметь, всё, что хотела и всё, что было, но самое страшное — я потеряла себя, и потеряла давно, ещё тогда, когда решила, что можно играть с людьми, брать чужое и бросить своего ребёнка, и теперь я должна найти себя заново, с нуля, в тюрьме, в пустоте и в боли, найти себя настоящую, не ту, какой хотела казаться, а ту, какой была всегда, где-то глубоко внутри.

Я не знаю, получится ли и смогу ли, но я буду пытаться каждый день, каждую минуту и каждую секунду, потому что другого пути нет и потому что я хочу жить по-настоящему, не играть и не притворяться, а жить, любить и быть, и может быть, когда-нибудь, я выйду и найду своего сына, и попрошу прощения у него, у себя и у всех, кого обидела, предала и разрушила, и может быть, когда-нибудь, я стану другой — лучше и настоящей, и я верю в это, я хочу в это и я буду в это.

Глава 43

Таня

Прошёл год, целый год с того дня, как Андрюша вернулся домой, и этот год изменил всё, потому что он научил меня жить заново и подарил мне то, чего я боялась больше всего — покой, тихий, тёплый и настоящий покой, который я чувствовала в каждом утре, в каждом вечере и в каждой минуте, проведённой с моей семьёй.

Страх не ушёл совсем, потому что он всё ещё жил где-то глубоко внутри и иногда напоминал о себе по ночам, когда я просыпалась от собственного сердца, колотившегося где-то в горле, но это случалось всё реже, и каждый раз рядом был Игнат, который просыпался вместе со мной, обнимал меня, прижимал к себе, гладил по волосам и шептал:

— Всё хорошо, родная. Мы дома. Все дома. Спи.

И я засыпала в его руках, в его тепле и в его любви, и мне ничего больше не было нужно.

Сегодня был особенный день, потому что до Нового года оставалась всего неделя, целая неделя волшебства, ожидания и суеты, и я ждала этого праздника, как в детстве, может, даже сильнее, потому что теперь у меня была семья, настоящая, большая и моя.

Игнат уехал с утра по делам, поцеловал меня в лоб, поцеловал Вику в макушку, поцеловал Андрюшу в щёчку и сказал, что вернётся к вечеру.

— Без меня ничего не украшайте, — сказал он, стоя в дверях с чашкой кофе в руке. — Я хочу участвовать.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Будем ждать.

— Точно?

— Точно. Иди уже, а то опоздаешь.

Он засмеялся, подмигнул мне и вышел, и я слышала, как хлопнула входная дверь, как заурчала машина, как ворота открылись и закрылись, и в доме стало тихо, только Вика прыгала вокруг меня, щенок — уже не щенок, а большой пушистый шпиц по кличке Бублик — носился под ногами, а Андрюша сидел в манеже и сосредоточенно грыз деревянную погремушку.

— Мама, а мы поедем за подарками? — спросила Вика, заглядывая мне в глаза. — Ты обещала!

— Поедем, — ответила я, улыбаясь. — Только сначала позавтракаем, оденемся и соберёмся. Хорошо?

— Хорошо! — она тут же побежала к столу. — А можно я выберу подарок папе сама?

— Конечно, можно. Ты же знаешь, что папа любит?

— Знаю! — она закивала так энергично, что косички запрыгали. — Он любит нас! И ещё он любит, когда мы вместе. И ещё он любит кофе. Но кофе мы ему не подарим, потому что он его и так пьёт.

Я засмеялась, потому что она была права, Игнат действительно любил кофе, и нас, и быть вместе, и это было самое главное.

Мы позавтракали, я убрала со стола, одела Андрюшу в тёплый комбинезон, помогла Вике застегнуть куртку, натянула шапку, шарф и варежки, а Бублик крутился под ногами, словно тоже собирался с нами, но я потрепала его по голове и сказала:

— Ты остаёшься дома, пушистый. Магазины не для тебя.

Он посмотрел на меня своими умными глазами, вздохнул, по-настоящему вздохнул, и улёгся на своё место у камина.