— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил судья, и голос его был твёрдым, но в нём слышалась горечь. — Вы понимаете, что ваш ребёнок мог погибнуть? Что он мог замёрзнуть? Умереть от голода? Вы понимаете?

— Понимаю, — сказала она, и голос был пустым, без эмоций, без слёз и без раскаяния.

— Почему вы это сделали?

— Я не хотела его. Я не хотела быть матерью. Я хотела другую жизнь. Я хотела… — она замолчала и посмотрела на меня, впервые, и в её глазах было что-то, что я не мог понять, зависть, ненависть или отчаяние.

— Вы хотели разрушить чужую семью, — сказал судья. — Вы хотели забрать чужого ребёнка. Вы хотели получить деньги. Вы хотели всё. Но вы не хотели своего собственного ребёнка. Вы бросили его. Вы предали его. Вы — мать, которая отказалась от материнства.

Она молчала и смотрела на меня, и я смотрел на неё без жалости и без ненависти, я просто смотрел на женщину, которая разрушила себя своими руками, своими желаниями и своей злобой.

Суд длился три дня, и три дня я слушал свидетелей, полицейских, врачей и её, и в конце, когда все слова были сказаны, судья вынес приговор.

— Гражданка Лера, — сказал он. — Вы признаны виновной в похищении человека, в вымогательстве, в угрозах, в оставлении ребёнка в опасности и в отказе от материнства. Суд приговаривает вас к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Она выслушала приговор молча, не заплакала, не закричала и не упала в обморок, она просто кивнула и отвела взгляд, и её увели в наручниках, в сером, в никуда.

Я вышел из зала суда, и на улице светило солнце, и я вдохнул полной грудью, потому что всё закончилось, она больше не вернётся, она больше не заберёт и она больше не разрушит, и я поехал домой, к Тане, к Вике, к Андрюше, к моей семье, к моей жизни и к моему счастью.

Глава 41

Таня

После того как Андрюшу вернули, я не могла спать, совсем, ни ночью и ни днём, потому что сон исчез из моей жизни, растворился, как будто его никогда и не было, и я лежала рядом с ним — в кроватке, или на кровати, или на диване, где угодно, лишь бы рядом — и смотрела на него, слушала его дыхание, смотрела, как поднимается и опускается его маленькая грудь, как шевелятся его реснички, как сжимаются его пальчики, и не могла сомкнуть глаз, каждую минуту, каждую секунду, потому что я боялась, боялась, что если закрою глаза — он исчезнет, что я открою их — и его не будет, что всё повторится снова и опять, и я боялась.

Страх не уходил, он жил во мне, поселился где-то глубоко, в самом сердце, и не собирался уходить, он был со мной каждую минуту и каждую секунду, когда я смотрела на Андрюшу, когда я держала его на руках, когда я кормила его, когда я купала его, когда я просто сидела рядом, и страх был везде, он был всегда.

Игнат видел это и чувствовал, он не спал вместе со мной, он лежал рядом, гладил мою руку, мои волосы, мою спину, он не говорил много, он просто был рядом, тихо и нежно, и слова, которые я не всегда слышала, я чувствовала, потому что чувствовала его голос и чувствовала его любовь.

— Танюшка, — шептал он. — Спи. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.

— Я не могу, — отвечала я. — Я не могу спать. Я боюсь.

— Чего ты боишься? — спрашивал он, и в его голосе была нежность, настоящая и глубокая.

— Что он исчезнет. Что я проснусь — и его не будет. Что она вернётся. Что заберёт его снова. Я боюсь, Игнат. Я так боюсь.

Он обнимал меня крепко и прижимал к себе так, что я чувствовала его сердце, ровное и спокойное, и я чувствовала его тепло, его силу и его защиту, всё, что он мог мне дать, всё, что у него было.

— Она не вернётся, — говорил он. — Она в тюрьме. Она больше никогда нас не тронет. Слышишь? Никогда.

— А если…

— Нет никаких «если». Есть только мы. Ты, я, Андрюша, Вика. Наша семья. Всё остальное — прошлое. Оно не имеет значения.

Я слушала его и верила, и не верила одновременно, потому что страх сидел глубоко внутри, он не уходил, он ждал каждую минуту и каждую секунду.

Днём я не могла отпустить Андрюшу ни на шаг, я носила его на руках, даже когда он спал, даже когда он ел, даже когда он просто лежал в кроватке, я сидела рядом, смотрела на него и не могла отойти, потому что боялась, что если отвернусь — его не будет.

Игнат видел это, он подходил ко мне, брал меня за руку, отводил от кроватки, сажал на диван и смотрел в глаза, долго и внимательно.

— Танюшка, — говорил он. — Ты должна отдохнуть. Ты не спала три дня. Ты не ела. Ты себя изводишь.

— Я не могу, — отвечала я. — Я не могу его оставить. Я не могу.

— Можешь. Я здесь. Я посмотрю за ним. Я никуда не уйду. Ни на минуту.

— Игнат…

— Танюшка, посмотри на меня. Я люблю его. Так же, как ты. Я не позволю ничего плохого. Слышишь? Ничего.

Я смотрела на него, на его глаза, уставшие, но полные любви, и кивала, и отходила на минуту, на две, на пять, и возвращалась, и снова смотрела на Андрюшу, и снова боялась.

Так прошла неделя, неделя, наполненная страхом, неделя, наполненная любовью, неделя, наполненная Игнатом, его руками, его словами и его теплом, и он не отходил от меня ни на шаг, он водил меня гулять в сад под охраной, он держал меня за руку крепко, он говорил со мной обо всём, о нас, о детях и о будущем, и он не давал мне замкнуться, не давал мне утонуть в страхе.

— Танюшка, — сказал он однажды вечером. — Ты помнишь, как мы познакомились?

— Помню, — ответила я. — Ты был холодным. Закрытым. Ты смотрел на меня, как на жука под микроскопом.

— Я смотрел на тебя, как на чудо, — сказал он. — Я не мог поверить, что такая девушка, как ты, пришла ко мне. Что ты согласилась остаться. Что ты полюбила меня. Я не верил. До сих пор не верю.

— Игнат…

— Ты — моя жизнь. Ты — моё всё. И я не позволю никому. Никогда. Разрушить это. Слышишь?

— Слышу.

Он обнял меня и прижал к себе, и я почувствовала, как что-то внутри меня отпускает, что-то маленькое, но важное, и страх не ушёл, но стал тише, слабее и меньше.

Я стала спать по ночам рядом с Андрюшей и рядом с Игнатом, я стала есть по утрам с ним, с Викой и с Андрюшей, я стала улыбаться иногда, когда смотрела на них, на мою семью и на мою жизнь.

Страх остался где-то внутри, он не ушёл, но я научилась с ним жить, потому что знала — я не одна, со мной был Игнат, со мной были дети, со мной была любовь, а любовь сильнее страха, и я знала это теперь точно.

Глава 42

Лера

Я сижу на нарах, деревянных, твёрдых и холодных, в камере, где нас четверо — я и ещё три женщины, которые не смотрят на меня, а я не смотрю на них, я смотрю в стену, серую и бетонную, и думаю о своей жизни, о том, как я здесь оказалась, о том, что я сделала и кем я стала.

Тюрьма. Я никогда не думала, что окажусь здесь, никогда, потому что я была другой — красивой, ухоженной, уверенной, я ходила по подиуму и улыбалась с обложек журналов, я была королевой, а теперь я никто, номер, заключённая, преступница, и это не сон, это моя новая жизнь, и она никогда не станет прежней.

Первый день был самым страшным, потому что меня привезли в наручниках и в серой робе, и я не понимала, что происходит, я не верила, я думала, что это кошмар и что я проснусь, и всё будет как раньше, но я не проснулась, потому что это была реальность, и меня обыскали, раздели и посмотрели везде, унизительно, больно и стыдно, и я плакала, просила и умоляла, но никто не слушал и никто не смотрел, потому что я была никем — просто женщиной, просто заключённой, просто номером.

Камера была маленькой, тесной и грязной, с четырьмя койками и одним окном с решёткой, и я лежала на своей койке, смотрела в потолок и думала о том, как я здесь оказалась, что я сделала и почему я здесь, потому что я не хотела этого, я хотела другого, я хотела его, Игната, я хотела его любви, его денег и его жизни, я хотела всё, но получила ничего — тюрьму, пустоту и боль.