— Так про какого моего? Почему я должен всё узнавать не от тебя? Ты мне можешь всё рассказать? — он смотрел на меня, и в его глазах была боль. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. Страх? Отчаяние?

— А ты мне? Ты ведь не по делам ездил, так? — спросила я и заглянула ему в глаза. Прямо. Без страха. — Лера показывала фото твоего сына. Ты там каждый год с ним на дне рождения. Сколько у тебя ещё таких детей? Почему ты бросил Леру, она же беременна?

— У Леры есть сестра, а у сестры сын! — он говорил быстро, словно боялся, что я не дослушаю. Словно боялся, что я уйду. — Два года подряд мы ездили с Лерой и поздравляли его с днём рождения. Не знаю зачем, но она просила всех сфотаться с пацаном. А тебе она показала те фото, какие нужно было, чтобы ты поверила. Неужели ты думаешь, я мог бы бросить своего ребёнка? Я доверяю тебе полностью, и хочу, чтобы это было взаимно. Неужели ты могла подумать, что я бы стал такое скрывать? Да если бы у меня был на стороне сын, мы бы вместе ездили к нему на праздники, Таня! Я не знаю, от кого беременна Лера, но уж точно не от меня. Слышишь меня? — и он встряхнул меня за плечи. Легко, но настойчиво.

Я стояла с потерянным видом и рассматривала пуговицы на его рубашке. Одна, вторая, третья. Белые, ровные. Я считала их, чтобы не смотреть в его глаза. Чтобы не расплакаться. Чтобы не поверить. Но я уже верила. Уже.

— Я тебя слышу, — ответила, чтобы хоть что-то сказать.

— Чем ты больна? Что сказал врач? — я взглянула на него, и это рассказали гады. — Ты потеряла сознание, была в больнице. Почему? Ты из-за этого уйти хочешь, да? Это не честно! Уходить вот так, ничего не сказав. Танюшка, милая! Мы же вместе! Мы справимся совсем. Я рядом, чтобы ни было, я не брошу тебя. Слышишь?

Я не выдержала и прижалась к его груди. Слёзы потекли ручьём. Горячие, солёные. Они жгли щёки, но я не вытирала их. Он обнял меня, прижимая к себе. Гладил волосы и молчал. Просто держал. Крепко. Так, словно я была самым дорогим, что у него есть.

— Тише! Тише, родная! — шептал он мне на ухо. — Всё будет хорошо!

Открылась дверь, и в комнату вломилась Вика. В руках она несла толстого карапуза, который кряхтел и громко сопел. Щенок был размером с неё саму.

— Мама, смотри какой, — сказала она.

Посадила щенка на кровать и сама залезла. Я вытерла слёзы и улыбнулась малышке.

— Мама не пакай, — сказала Вика и протянула ко мне руки.

Я обняла малышку и села на кровать. Щенок был маленький и пухлый. Больше похож на пирожок с глазками, чем на собаку.

— А побольше собак не было? — спросила я Игната.

— Я решил, что надо начать с маленькой, — он присел около меня и обнял мои ноги. — Большая будет тебя пугать, а эта нет, она же маленькая.

— Ну, она же собака, — сказала я.

— Боишься?

— Нет. Что за порода?

— Шпиц.

— Прикольный такой, — я улыбнулась и погладила малыша.

Вика слезла с кровати, взяла щенка на руки и стала выходить из комнаты.

— Ты куда? — спросил Игнат.

— Покажу ему свою комнаты, — сказала она.

— Слишком маленький, она его затискает.

— Нет, Ольга Викторовна не позволит ей этого сделать, — сказал Игнат.

Он взял мои руки в свои и поцеловал пальцы, прижал их к губам. Долго. Тепло. Словно просил прощения. Словно говорил то, что не мог сказать словами.

— Я позвоню Павлу Петровичу и завтра же пройдём полное обследование. Может, обморок был просто от усталости, может, врачи что-то напутали? Бывает же такое. Так что всё будет хорошо! — сказал он.

— Игнат, боюсь, что такой диагноз не поддаётся лечению. И он не рассосётся даже через пару месяцев.

— Таня, не говори глупости.

— Я серьёзно, — сказала я и прикусила губу.

На него невозможно было смотреть: под глазами мешки, рубашка помята, волосы взъерошены, небольшая трёхдневная щетина. Он выглядел уставшим. Вымотанным. Словно не спал несколько дней.

— У тебя всё на работе хорошо? — спросила я.

— Да чёрт с ней, с этой работой. Я пойду, позвоню Павлу Петровичу, — сказал он и стал подниматься.

— Игнат, не надо, — остановила я его.

— Почему не надо? Таня?

— Он нам ничем не поможет. Я беременна, — сказала и прикусила губу.

Он смотрел на меня долго и внимательно. Я видела, что до него не доходил смысл моих слов. Надо же, он даже похудел за неделю. Он развернулся и дошёл до двери, взялся за ручку, чтобы открыть дверь, и замер.

— Повтори, что ты сказала, — попросил он.

— Я беременна! — сказала я.

Глава 30

Игнат обернулся и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Словно пытался запомнить каждую чёрточку моего лица. Каждую ресницу. Каждую морщинку. Словно боялся, что я исчезну. Словно не верил, что я всё ещё здесь. Потом дошёл до меня — медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом, — опустился на пол у кровати и сел. Просто сел на пол, как ребёнок. Обнял меня за талию и прижался ко мне. Крепко. Так, словно я была единственным, что держало его на земле. Я обняла его и стала гладить ему волосы. Мягкие, тёплые. Он закрыл глаза и замер.

Мы сидели так долго. Минуты текли медленно, словно вода в густом сиропе. Я слышала его дыхание. Чувствовала его тепло. И не хотела отпускать. Никогда.

— Вставай, давай. Или ты там спать собрался? — спустя долгие пятнадцать минут сказала я и стала его тормошить. Легко, за плечи.

Он поднял заплаканные глаза и вытер слёзы. Мужчина. Сильный. Мой. Плакал. Приподнялся и поцеловал меня в губы. Нежно. Потом повалил на кровать, не выпуская из объятий. Стал целовать шею и плечи. А я как сумасшедшая, соскучившись по нему, отвечала на его поцелуи, пока не растворилась в нём полностью.

Уставшие, но счастливые, мы легли отдохнуть. Игнат закрыл глаза и обнял меня, прижимая к себе. Не прошло и пары минут, как я услышала его сопение. Подняла голову и увидела, что он спит. Крепко. Глубоко. Словно не спал до этого много дней. Словно нёс на себе весь мир и наконец позволил себе его отпустить.

Игнат спал почти сутки. Я хотела разбудить его вечером, но подумала: раз спит, значит, устал. Пусть отдыхает. Сам он проснулся лишь к вечеру второго дня.

Заспанный, помятый и взволнованный, он вломился в детскую, но, увидев нас с Викой, замер в дверях. Словно не верил, что мы здесь. Словно боялся, что мы исчезли. Словно всё ещё видел тот сон. Тот жуткий сон, в котором я собрала вещи и уехала.

— Проснулся? — спросила я.

— Да, — сказал он. Голос был хриплым. Словно он долго молчал. Словно кричал во сне.

Он был в одних брюках и носках. Рубашка помята, волосы взъерошены. Он выглядел как человек, который долго блуждал во тьме и наконец вышел к свету. Но свет всё ещё резал ему глаза.

— Иди в ванну и пошли ужинать, — сказала я.

— Хорошо, — он смотрел на меня так странно. Словно видел впервые. Словно боялся, что я исчезну, если он отвернётся.

Но вышел из детской и ушёл. Вернулся уже одетый и выбритый, но в глазах всё равно был ужас и паника. Я видела это. Чувствовала. Он боялся. Боялся, что это не сон. Боялся, что я всё ещё собираю вещи. Боялся, что он теряет меня.

— Что случилось? — спросила я.

— Сон такой жуткий видел, — сказал он. — Будто ты вещи собрала и уехала.

— Действительно жуткий сон, — сказала я, прикусив губу. — Кушать будешь?

— Буду.

— Тогда на кухню, да? — спросила я Вику.

— Да!

Она побежала вперёд, прихватив с собой щенка. Я подошла к Игнату.

— Это был только сон? — спросил он, дотрагиваясь до моей руки. Его пальцы были холодными. Ледяными.

— Прости меня! — я прижалась к нему и обняла его. — Это был жуткий сон.

— Очень жуткий.

Я взяла его за руку и повела на кухню. Он сел рядом и стал есть. Молча. Но я видела, как дрожат его руки. Как он сжимает вилку. Как смотрит на меня. Словно боялся, что я исчезну. Словно боялся, что это последний раз, когда он меня видит.

Мы поиграли ещё немного с Викой и уложили её спать. Вместе зашли в мою комнату. Игнат тут же обнял меня и прижал к себе. Крепко. Словно боялся отпустить.