Второй месяц принёс тошноту. Утреннюю, дневную, вечернюю. Меня мутило от запаха кофе, от запаха духов Алисы, от запаха его одеколона. Он заметил это сразу. Перестал пользоваться одеколоном. Перестал пить кофе дома. Алиса стала готовить только то, что я могла есть — лёгкое, без запаха. Он заботился обо мне. Каждую минуту. Каждый час. Каждую секунду.

— Ты не должен так делать, — сказала я ему однажды, когда он принёс мне крекеры в постель. Простые, солёные. Единственное, что я могла есть. — Ты работаешь. Ты устаёшь. А я... я просто беременна.

— Ты не просто беременна, — ответил он, садясь рядом на кровать. Его глаза смотрели на меня. Серьёзно. Тепло. — Ты носишь нашего сына. Нашего. Это самое важное, что есть в моей жизни. Ты и он. И Вика. Вы — всё.

Я смотрела на него и не могла поверить. Этот мужчина. Холодный, закрытый, жёсткий. Он стал другим. Со мной. Для меня. Ради меня. Ради нас.

Третий месяц. Живот стал заметен. Маленький, круглый, тёплый. Я проводила рукой по нему каждое утро и не могла поверить, что внутри растёт человек. Наш человек. Игнат каждое утро прикладывал ухо к моему животу и слушал. Слушал тишину. Слушал меня. Слушал его.

— Он там? — спрашивал он. Каждое утро. С надеждой.

— Он там, — отвечала я.

— Я его не слышу.

— Он ещё маленький. Подожди.

И он ждал. Каждое утро. Каждую ночь. Он ждал. Терпеливо. Нежно. С любовью.

Четвёртый месяц. Первое шевеление. Я сидела в кресле и читала книгу, когда почувствовала это. Лёгкое. Нежное. Словно бабочка коснулась крылом. Я замерла. Положила руку на живот. И снова. Ещё раз. Я закричала. Громко. Радостно.

— Игнат! Игнат!

Он прибежал из кабинета. Бледный. Испуганный. Волосы взъерошены, рубашка расстёгнута.

— Что случилось? Что-то с малышом? Таня?

— Он двигается! — сказала я, схватив его за руку. — Вот! Слышишь? Чувствуешь?

Он приложил руку к моему животу. Замер. Ждал. И почувствовал. Его лицо изменилось. Глаза расширились. Рот приоткрылся.

— Это он? — прошептал он.

— Он, — ответила я, и слёзы потекли по щекам.

Он обнял меня. Крепко. Прижал к себе. И я почувствовала, как дрожат его плечи. Он плакал. Мой муж. Мой Игнат. Плакал.

Пятый месяц. Мы узнали, что будет мальчик. УЗИ показало. Маленького, здорового мальчика. Игнат был счастлив. Он ходил по дому и улыбался. Просто улыбался. Ничего не говорил. Просто улыбался. А вечером он сел рядом со мной на кровать и положил руку на живот.

— Сын, — сказал он. — У нас будет сын.

— Да, — ответила я.

— Я назову его... — он замолчал, подбирая имя.

— Как? — спросила я.

— Как хочешь ты, — сказал он. — Ты его носишь. Ты его чувствуешь. Ты его знаешь. Ты выберешь имя.

Я подумала. Долго. И выбрала. В честь его отца. В честь человека, которого он любил. Которого потерял.

— Андрей, — сказала я. — Андрей Игнатович.

Он посмотрел на меня. Долго. И в его глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, родная.

Шестой месяц. Живот рос. Я стала неуклюжей. Тяжёлой. Мне было трудно ходить, трудно сидеть, трудно спать. Игнат делал всё. Приносил еду. Помогал встать. Помогал лечь. Массировал мне ноги, когда они отекали. Гладил спину, когда она болела.

— Ты не должен, — говорила я. — Ты устаёшь.

— Я не устаю, — отвечал он. — Я люблю тебя. И я буду делать это. Всё. Всегда.

Седьмой месяц. Я перестала спать. Живот мешал. Малыш пинался. Я ворочалась с боку на бок. Игнат не спал вместе со мной. Он лежал рядом, гладил мой живот и говорил. Говорил с сыном. Тихо. Нежно. Слова, которые я не всегда слышала. Но чувствовала. Чувствовала его голос. Чувствовала его любовь.

Восьмой месяц. Я стала раздражительной. Плакала по пустякам. Злилась на всё. На Игната. На Алису. На Вику. На себя. Он терпел. Молча. Обнимал. Целовал. Гладил по голове. И ничего не говорил. Просто был рядом.

— Прости меня, — сказала я однажды, когда слёзы высохли. — Я не знаю, что со мной.

— Это гормоны, — сказал он, улыбаясь. — Врач сказал. Это нормально.

— Ты не должен это терпеть.

— Я хочу это терпеть, — ответил он. — Потому что это ты. Потому что это наш сын. Потому что я люблю вас.

Девятый месяц. Меня положили на сохранение. Врач сказал, что нужно полежать. Что есть угроза. Что нужно беречься. Игнат не раздумывал ни секунды. Он приехал со мной. В больницу. Со мной. В палату.

— Ты не должен, — сказала я, когда он внёс свои вещи. Ноутбук. Бумаги. Телефон. — У тебя работа. У тебя заседания. У тебя фирма.

— Фирма подождёт, — ответил он. — Ты не подождёшь.

Он вёл заседания прямо из палаты. По видеосвязи. Сидел в углу, говорил тихо, чтобы не мешать мне. А я лежала и смотрела на него. На его профиль. На его руки. На его сосредоточенное лицо. И думала, как мне повезло. Как мне невероятно повезло.

А когда я узнала, что он будет рядом во время родов, то начала с ним ругаться. Я не хотела. Не хотела, чтобы он видел это. Видел меня такой. Слабую. Кричащую. Беспомощную.

— Если ты останешься, я перестану с тобой разговаривать, — сказала я ему.

— Значит, я буду с тобой переписываться, — сказал он.

— Я не хочу, чтобы ты был рядом. Ты можешь ждать за дверью.

— Не могу. Всё! Хватит спорить. Будет так, как сказал я.

Я смотрела на него и понимала, что он не уйдёт. Что он будет рядом. Что бы я ни говорила.

Схватки начались в самый неподходящий момент. Ночью. Я проснулась от резкой боли. Острой. Режущей. Я застонала.

— Танюшка, ты чего? — сонно спросил Игнат.

— Ничего, спи.

— Малыш толкается?

— Спи, я сказала. Ох! — хотела встать, но не получилось. Боль скрутила меня. Согнула пополам.

Игнат тут же подскочил ко мне. Схватил телефон. Вызвал персонал. Врачи прибежали через минуту. Меня повезли в родзал. Игнат шёл рядом. Держал меня за руку. Не отпускал.

Боли были настолько ужасными, что спорить с Игнатом сил уже не было. Я лишь видела постоянно его глаза и слышала его голос.

— Игнат, я убью тебя! — в перерывах между схватками кричала я ему.

— Договорились, родная, — говорил он, нервно улыбаясь. — Только сначала роди.

— Я серьёзно! Это ты виноват! Ты!

— Я знаю, — сказал он. — Я всё знаю. Ты сильная. Ты самая сильная. Ты справишься.

Всё время я смотрела на его вымученное лицо, и мне казалось, что рожаю не я, а он. Он был бледным. Он потел. Он держал меня за руку так крепко, что у меня остались синяки. Но я не чувствовала их. Я чувствовала только боль. И его руку. Его голос. Его.

В какой-то момент стало настолько больно, что я потеряла сознание. Просто провалилась в темноту. Глубокую. Тёплую. Тишину.

Когда пришла в себя, то первым, что увидела, был свет лампы. Яркий. Режущий. Посмотрела по сторонам и увидела Игната. Он держал меня за руку, прижавшись лбом к руке. Я шевельнула пальцами, и он тут же поднял на меня глаза.

— Танюшка! Танечка! Родная! — сказал он. Голос дрожал.

— Что случилось? Где малыш?

— Всё хорошо, родная. Сын спит, — и он указал пальцем в сторону.

Там стояла небольшая кроватка. Прозрачная. С голубым одеялом. А в ней лежал ребёнок. Маленький. Красный. С чёрными волосиками.

— Почему он не кричит? — удивилась я.

— Он спит, — улыбаясь, сказал Игнат. — А говорила, что разговаривать со мной не будешь.

Он поцеловал мою руку и прижался щекой к ладони.

— Вы самые дорогие мои сокровища! — прошептал он.

Я смотрела на него. На сына. На нашу семью. И понимала, что счастлива. По-настоящему счастлива.

Глава 33

Игнат

Я никогда не забуду эти дни, первые дни после рождения сына, дни, наполненные светом, теплом и каким-то новым, незнакомым мне чувством, которое я не мог назвать, но которое переполняло меня, жгло изнутри и заставляло улыбаться без причины, и я — Игнат Васильевич, генеральный директор центрального банка, человек, которого боялись и уважали, — стоял посреди больничной палаты и не знал, куда деть руки, потому что на руках у меня спал мой сын, мой сын.