Мать у трапа в этот контракт не помещалась.

Ночлежка узла называлась «комнаты отдыха повышенной вместимости», и это было самое честное название на всём «Тупике»: комната действительно вмещала повышенно. Ячейка два на метр, койка, крюк, полка и терминал в стене, исцарапанный локтями предыдущих постояльцев. За ноль сорок за ночь никто не обещал тишины, и её не было: за переборкой храпели вахтенные с рудовоза, храпели слаженно, как храпят люди, полгода прожившие в одной смене.

Я разложил на койке контракт. Не бумагу: планшет вербовщика с копией, которую он выдал мне со словами «читай хоть до утра, оригинал подождёт в конторе». И я читал. А потом считал. По-целински, как учила яма: трижды, тремя способами, и все три раза не веря результату, потому что результат, которому веришь с первого раза, на Целине называется приманкой.

— Считаем вслух. — Я подвинул планшет ближе к терминалу. — Мать велела.

— Слышала. — Мири в ухе была уже на второй странице. — Передай ей, что я поддерживаю методику. Начали. Способ первый, лобовой: оклад по контракту втрое выше каботажного, вербовщик не соврал, а после удержаний выходит не втрое, лейтенант, а вчетверо с половиной. Каботаж экономил на всём, кроме удержаний, у ремонтников наоборот. Проверяй.

Я проверил. Столбиком, на исцарапанном терминале, поверх чьей-то выцарапанной надписи «Юна, я вернусь». Сходилось. Едва я дописал столбик, Мири перешла ко второму:

— Способ второй, от потребностей. Клиника, дорога и запас сверху, а подряд на четыре месяца даёт двести восемьдесят восемь.

Цифра выглядела на терминале неправдоподобно, как опечатка. Я потёр глаза кулаком, как мальчишка перед чужой витриной, и посмотрел ещё раз: цифра не изменилась. Я вырос в мире, где такие числа писали только в чужих ведомостях.

— Способ третий, от подвоха. Ищем, где нас обманывают, потому что где-то обманывают всегда. Я прочитала контракт четыре раза, включая шрифт для тех, кто не читает. За инициативу не штрафуют, за вскрытие узлов без предписания не штрафуют, отдельной строкой прописаны «действия по фактическому состоянию»: это твоя целинская школа, узаконенная тарифом. Подвох нашёлся один, и он не в деньгах. Испытательный срок, первая петля, «подтверждение квалификации по фактическим навыкам». Не подтвердишь, обратной дороги за счёт нанимателя нет.

— Подтвержу.

— Знаю. Я не для сомнений, я для полноты картины. Пока ты читал раздел про оклад, я прочитала всё остальное и заодно подняла открытую базу подрядов конторы за три года. У ремонтников другая физика. Каботаж возит грузы и боится поломок, ремонтники возят себя и живут поломками. Подряды у них трёх сортов: аварийные, где платят за скорость, восстановительные, где из двух мёртвых собирают одного живого, и доукомплектация, скучная, для тех, кто провинился или устал. Наш восстановительный. Я посмотрела на тебя глазами конторы и поняла, почему вербовщик заполнил шапку заранее.

— Почему?

— Потому что ты полгода делал ровно это, только тебе не говорили, что за это бывает тариф. И ещё одна строка, которую ты пропустил, а зря. «Инструмент частный допускается и учитывается». Тебя ждёт мир, где и ящик Ярне, и отцовский числятся в декларации, а не в приметах. Не знаю, как ты, а я предвкушаю. Итог по трём способам: контракт честный, насколько это слово вообще применимо к документу с печатью. Деньги сходятся, подвох в пределах нормы. Не сходится одно, и ты знаешь что.

Я знал. Целина не сходилась. Она теперь не сходилась не по деньгам, деньги как раз выстраивались в очередь, чтобы сойтись. Она не сходилась по времени: трое суток до явки, четыре месяца подряда, и двадцать два дня пути в один конец, которые не сжимались ни одним из трёх способов. Я посчитал и это, трижды, по привычке. Сорок четыре дня дороги туда и обратно не помещались ни в какую щель контракта, как не помещается ключ на семнадцать в карман для документов.

— Зато смотри, что помещается. — Это Мири, тихо. — Четыре месяца. Потом расчёт, и у тебя двести с лишним. Потом вторая явка, где хочешь, хоть с Целины. Вторая стажировка короче первой, подряды у ремонтников не ходят петлями по полгода. Я построила график. Впервые в твоей биографии в графике есть точка, в которой ты стоишь на пороге дома с деньгами на клинику. Точка не завтра. Но она существует, я проверила её на прочность всеми тремя способами.

Я лежал и смотрел на полку над койкой. Полка была пустая, казённая, но у меня в голове давно стояла другая, длинная, и на ней лежало всё, что я не мог ни решить, ни выбросить: вексель без цены и срока, чистый лист, который я так и не повесил обратно исписанным, пометка, которую кто-то снял с моей фамилии, и слово «Меридиан», записанное почерком человека, который плохих не пишет. Полки едут со мной. Багаж, который не досматривает ни одна таможня.

— Спи. — Голос у Мири уже был ночной. — Подписывать пойдёшь утром, на свежую голову. Это не совет. Это у меня теперь любимая строка, буду проводить её каждый вечер.

Контора была подрядная, с гильдейским патентом на всю зону, что означало ровно две вещи: тарифы выше средних и бумаги настоящие. Открывалась она в семь, и в семь ноль одну я поставил подпись. Вербовщик смотрел, как я подписываю, с выражением человека, который досматривает хорошо сделанную работу: без волнения, с учётом.

— Коллекция пополнена. — Он стукнул пальцем по планшету, как ставят галочку, и убрал его. — Подъёмные при явке, место на попутном подтверждено, отход завтра в шесть, ночь в ночлежке до отхода за наш счёт. Каюта не положена, кресло положено. Спать будешь уже на месте, в капсуле: наниматель оплачивает криопереход от пересадочного узла. Эконом-класс.

— Щедро.

— По-ремонтному щедро. — Без тени улыбки. — На класс выше дна. У нас так со всем: на класс выше дна, зато честно и вовремя. Привыкай, тебе понравится. Вопрос остался?

— Один. Какой борт?

— Узнаешь при явке. У конторы их шесть, все на подрядах, распределение по фактическому состоянию. Могу сказать одно: ломаются все шесть. По-настоящему. У нас другие не задерживаются.

Он протянул руку, и я её пожал. Ладонь у него была неожиданная: не конторская, с мозолью под средним пальцем, старой, заросшей, но узнаваемой. Такую мозоль оставляет ключ, если держать его годами. Вербовщик поймал мой взгляд и впервые за два дня улыбнулся.

— Двенадцать лет вербую. А до того пятнадцать чинил. У нас в конторе иначе не берут на эту должность: человек, который не отличит механика от анкеты механика, навербует анкет. Явка через трое суток, Форк. Не опаздывай. У нас не штрафуют, у нас просто помнят.

Оставшийся день я потратил на дела, которые человек делает перед дорогой, если дорога длинная, а человек с Целины: проверил укладку, перетянул ремни на ящике Ботвы, пересчитал инструмент Ярне по гнёздам, хотя пересчитывать там было нечего, гнёзда считали сами. К вечеру осталось последнее дело, самое тяжёлое и самое лёгкое одновременно, и я пошёл в зал связи.

Очередь была та же, что полгода назад: люди, которые уже наполовину не здесь. Я отстоял её к окну переводов.

Перевод в тарифную зону четыре стоил один кредит комиссии и шёл те же девять суток, что и слова. Я выложил семьдесят. Всю жестянку, ровно, без дробей: дроби я оставил себе. Приёмщица пересчитала, не поднимая глаз, выдала квитанцию и произнесла казённое «получателю будет направлено уведомление» тем голосом, каким объявляют осадки. Жестянка номер два, пустая, легла на дно рюкзака. Первая в своё время довезла меня до «Пеликана», вторая только что отправила мать к врачу. На что будет копить третья, я решил не загадывать: у жестянок этой семьи биографии складывались лучше, чем планировались. Мири тем временем считала своё:

— Остаток три двадцать. Поздравляю с возвращением в исходную точку. В день явки на «Пеликан» у тебя было три ровно. За полгода ты разбогател на двадцать сотых и одну профессию.

— И на ящик с инструментом.