Курс валюты под названием «тишина» нам объявили быстрее, чем я думал. Через двое суток, на «Крестовине», Тольд собрал экипаж в кают-компании, и Хеда, встав рядом с ним со своим планшетом, сообщила ровным голосом бухгалтерии две новости.

Первая: квартал закрыт. Лимит внеплановых не превышен, премия ДТО будет начислена в полном объеме, сорок восемь кредитов, доли по положению. По кают-компании прошел выдох, Пруль хлопнул ладонью по столу, Юсса кивнула своей чистой строке в летном деле, и даже Ботва издал звук, который у грундов, видимо, означал одобрение экономической конъюнктуры.

Я сидел среди этого выдоха со странным чувством человека, который присутствует на награждении за свою работу, выписанном другим людям за другую работу. Премия была начислена в том числе потому, что магистраль прожила квартал без события. Магистраль прожила квартал без события в том числе потому, что позавчера ночью один стажер два часа пятьдесят одну минуту пересаживал кольцо, о котором никто не знал. Логическая цепочка существовала только у меня в голове и в журнале Мири, и предъявить ее было некому и незачем. Тольд был прав тогда, у себя в каюте: сэкономленные деньги, это деньги, которых никто никогда не видел. Я просто не думал, что первым это правило проверит на себе не мой рапорт, а мое молчание.

А потом Хеда перевернула страницу на планшете и сообщила вторую новость, и вот от нее выдоха не было, от нее стало тихо.

Линии предложен срочный контракт. Внеплановый, сверх петли, от старательской конторы с «Пыльной», сидящей на гильдейском подряде: у конторы сорвался постоянный перевозчик, тот самый, с дальних линий, куда, как рассказывал Пруль, третий месяц бегут люди, и теперь на складах «Пыльной» стоит накопленный концентрат, который надо вывозить двойными партиями, пока контора не попала на штрафы перед своим покупателем. Двойные партии с «Пыльной» и с перевалочного «Сухого» идут на узел, к покупателю конторы. Условия: четвертая точка маршрута, перевалочный склад на отшибе системы, уплотненный график, минус пятнадцать процентов ходового времени на круг, три круга. Оплата, полтора тарифа. Для линии с нашим лизингом, это не предложение, это спасательный круг, и Тольд уже подписал протокол о намерениях.

Я слушал и делал у себя в голове ту же работу, что и все за этим столом, каждый на своем калькуляторе. Пруль считал премию с полутора тарифов и уже почти улыбался. Юсса считала уплотненный график против своих примет и не улыбалась совсем. Хеда считала то, что всегда, все сразу. А я считал нагрузку. Минус пятнадцать процентов ходового времени, это не пятнадцать процентов «побыстрее». Это разгоны злее, торможения жестче, стоянки короче, тепловые качели чаще, и все это, помноженное на двойной тоннаж, ложится ровно туда, куда ложится все на этом борту: на контур, на компрессор с наплавленным седлом, на подшипник с одиночным подвыванием и на магистраль, где стык семь честно стар, а стык девять с позавчерашней ночи всего лишь скучен, и запаса этой скучности никто не мерил под полтора тарифа.

— Вопросы. — У Тольда это слово, как всегда, кончалось точкой.

— Один. — Ярне остался на своем месте и не повысил голоса, но в машинном так звучит первый сигнал датчика: негромко и поперек всего. — Минус пятнадцать процентов ходового, это плюс сколько к нагрузке на контур?

— По расчету конторы, в пределах эксплуатационных допусков. — Хеда прочла это с планшета, головы не подняв.

Ярне выждал, пока она договорит, и положил следующий вопрос на стол, как кладут на верстак снятую деталь:

— Допусков для какого года постройки?

Ответа не было, и все, кто был в кают-компании, слышали, что его нет. Тольд посмотрел на стармеха, и в этом взгляде не было ни злости, ни спора, а была та самая таблица, которую он мне показывал: лизинг, ставка, резерв на три платежа. Два честных человека смотрели друг на друга поверх стола, каждый со своей правдой, и я впервые видел это не в учебном разборе и не в чужом рассказе, а вживую, на расстоянии трех судков с фамилиями.

Тольд первым отвел взгляд.

— Начинаем в понедельник.

Понедельников на борту не бывает, борт живет петлями, но у конторы был календарь, и календарь сказал: понедельник. У нас оставалось четверо суток прежней жизни.

Четверо суток перед срочным контрактом Ярне использовал так, как использует последние дни перед зимой всякий, кто зимовал: мы готовили борт к спринту.

И вот тут открылась механика, которой меня не учили ни в Академии, ни даже в тетради, потому что тетрадь про деньги молчала принципиально: начало квартала, это единственное время, когда смета добрая. Лимит внеплановых расходов обнулился и стоял свежий, нетронутый, премия прошлого квартала уже была начислена и роздана, и в этом коротком бюджетном окне можно было чинить. Не все, на все не хватило бы никакого лимита, но Ярне выжал из окна максимум, как выжимают притормозивший пресс: заявка на уплотнители, поданная четырежды, вдруг прошла с формулировкой «под обеспечение срочного контракта», и комплект шесть-двадцать два дробь четыре ехал к нам на узел попутным бортом, ожидаемое прибытие, конец первого круга. Подшипниковый узел ВК заказали туда же. Компрессору Ярне выбил профилактическое вскрытие клапанной группы, «раз уж гонять на верхах», и мы вдвоем за сутки перебрали ее всю, и я своими глазами увидел наплавленное седло: аккуратный валик чужой руки, восемь лет держащий то, что держаться не должно, и трещину, спящую у его границы, как собака у забора.

— Красивая. — Честно, от всей души.

— Трещина красивой не бывает. — Ярне постучал ногтем по валику. — Красивая, это граница, у которой она легла. Запомни рубеж: пойдет за валик, седлу конец, никакая наплавка вторая не удержит, там уже металл не тот. — Он помолчал. — Впрочем, твоя железная подруга небось уже и рубеж отслушала.

Я не донес до клапана руку. Так и застыл.

— Какая подруга?

— Тетрадь твоя. — Невозмутимо, все так же над седлом. — Ты в нее пишешь, как с живой разговариваешь. Я видел. Хорошая привычка, у меня такая же.

Дышать я начал не сразу, и Мири потом клялась, что за эти полторы секунды успела просчитать четыре сценария эвакуации, включая один «с боем», подробности которого отказалась раскрывать по этическим соображениям.

Перебранная клапанная группа собиралась обратно вдумчиво, с обмерами каждого зазора, и под эту работу Ярне разговорился, что случалось с ним примерно как затмение: по расписанию, которое знал только он. Говорил про седла и клапаны, про то, что клапан, это самая честная деталь машины, потому что у него работа без полутонов: открыт или закрыт, и врать он начинает только тогда, когда его седло научит. Про то, что на «Косаре», том самом, про который он в прошлый раз не договорил, седла были заводские, новые, и это никого не спасло. Я навострился, но продолжения опять не было: Ярне замолчал на полуслове, как перекрытый вентиль, и следующие два часа мы работали под гул и щелчки.

— Про «Косарь» спроси у Юссы. — Мири дождалась вечера и тишины. — Они с Ярне знакомы дольше всех на борту, а Юсса, в отличие от него, рассказывает. Я бы и сама хотела знать. У меня в этой истории пробел, а пробелы в биографиях людей, я теперь знаю, это как пробелы в биографиях машин: именно там и рвется.

— Спрошу. — Пауза вышла длиннее, чем я хотел. — Когда-нибудь. Не сейчас. Есть истории, которые надо заслужить.

— Согласна. Внесла в план: заслужить историю про «Косарь». Срок исполнения: открытый.

Работали мы в те дни много, и работали все: Пруль с Хедой пересобирали трюм под двойные партии, высчитывая центровку, Юсса гоняла на симуляторе узла заходы на четвертую точку, перевалочный склад «Сухой», о котором она знала только то, что там «причал старый, диспетчер молодой». Ботва без комментариев удвоил закладку в морозильник. Борт готовился к спринту всем организмом, как готовится человек, которому объявили, что следующие полтора месяца он будет спать мало и бегать много.