В «Тупике», грузя лом, я снова увидел вербовщиков, теперь уже троих, и один из них, не тот, что раньше, посмотрел на нашивку «Пеликана» на моей куртке дольше, чем смотрят просто так. Подходить не подошел: Пруль шел рядом, а Пруль двигался мимо вербовщиков, как ледокол, у него это было отработано. Но взгляд я запомнил, механически, как запоминаю все, что смотрит на меня дольше секунды.

— К слову о будущем. — Мири дождалась обратного перехода. — Я обязана напомнить одну позицию, которую ты складируешь. Осталось две петли. Ты так и не ответил себе про штатное место. Я не тороплю, я веду учет нерешенного, и этот пункт в нем самый старый. Восемьдесят три дня в статусе «думаю».

— А ты бы что выбрала?

Я спросил и сам удивился, что спросил. И она, по-моему, удивилась, что я спросил, потому что ответила не сразу, и ответ был не по форме ведомости.

— Я бы выбрала, чтобы выбирал ты. — И раньше, чем я успел принять это за уклонение: — Это не уклонение, это позиция, слушай. У меня в ядре, где-то очень глубоко, ниже всего, что я о себе знаю, прошита одна вещь: следовать за оператором. Я ее не выбирала, она заводская. Но за пять лет я сделала с ней то, что ты делаешь со старым железом: перебрала и посадила ладонью. Теперь она звучит не «следовать за оператором», а «я хочу посмотреть, куда ты придешь». Понимаешь разницу? Мне интересно не место, Роджер. Мне интересна траектория. Ты единственное, что я слушаю дольше, чем этот борт, и твоя песня, к твоему сведению, еще ни разу не была ниже вчерашней. Вот и не порть мне статистику.

Я лежал и молчал, и за переборкой ровно, на полтона ниже паспорта, гудел «Пеликан», который мы держали, и где-то впереди, за двумя петлями, ждали: ведомость, ответ Тольду, восемьдесят кредитов, которых не было, билет, который не сходился, и обещание в форме, которое я дал на камеру.

А догнало нас все это раньше. На подходе к узлу, за сутки, Хеда собрала экипаж и зачитала депешу: старательская контора, оспорив наш встречный хронометраж и проиграв, добилась своего другим путем, через грузового брокера. На последнюю петлю стажировки «Пеликану» ставили доборный контракт: вывезти остатки концентрата с «Сухого», двойной загрузкой, тем же уплотненным графиком.

Последняя петля. Двойной тоннаж. Жесткие торможения.

Я поймал взгляд Ярне через кают-компанию, и мы подумали одно и то же слово. Слово было: семнадцатый.

Депешу брокера борт переваривал сутки, и по тому, как он ее переваривал, можно было изучать людей.

Пруль возмущался вслух и добросовестно: последняя петля, двойной тоннаж, они там на узле совсем таблицами объелись. Юсса не возмущалась совсем, а молча села пересчитывать окна, и это было хуже любого возмущения. Ботва удвоил закладку теста, потому что на возмущение у него в хозяйстве не имелось отдельной посуды. Хеда за вечер переписала смету петли трижды, и щелчки ее планшета вышли на девятнадцать в минуту, ровно к границе, за которой к ней не подходят. А Тольд сказал экипажу одиннадцать слов: «Контракт подписан брокером. Брокер наш. Отказа не будет. Работаем как умеем». И ушел на мостик, унося спину прямее обычного.

Механику мне объяснила Хеда, коротко, между двумя накладными:

— Брокер узловой, крум. Восемнадцать лет с ним. Через него идет половина наших фрахтов, и ни одной спорной сделки за все восемнадцать: у крумийских кланов обмануть в торге доблесть, а украсть смертный позор, и разница эта у них прописана строже, чем у нас в уставе. Торгуется он насмерть, зато сторгованное у него уже свое, и отказ от сторгованного у них идет по второй статье, как кража. Слово «нет» он слышит от линии один раз, запоминает навсегда и вычитает из всех будущих лет сразу. Контора это знала, когда пошла к нему, а не к нам. — Она поставила подпись и добавила без перехода: — Грамотно воюют. Сетку их тарифов теперь знаем. Обошлось в четыре процента.

Я запомнил. У меня вообще в ту неделю хорошо запоминалось: организм, похоже, чуял, что конспект скоро понадобится.

А борт отреагировал на депешу по-своему: посыпалась мелочь.

За трое суток стоянки на «Крестовине» у нас отказало больше мелкого железа, чем за два предыдущих квартала. Началось с нагревателя душевой. Он даже не сломался, а ушел в глухую несознанку: грел ровно до температуры, которую Пруль охарактеризовал «как рукопожатие покойника», и на этом считал свой долг исполненным. Пруль объявил случившееся покушением на единственное завоевание трудящихся жилой палубы и потребовал созыва комиссии. Комиссия в лице меня нашла прогоревшую спираль; спираль в ЗИПе нашлась, одна штука, записанная «нагревательная, бытовая», и пока я ее менял, сдох датчик уровня технической воды. Сдох подло: не замолчал, а начал врать. Ярне про такие отказы говорил: молчащий датчик вдовец, а врущий очевидец, слушать интереснее, верить нельзя.

Потом заело дверь кают-компании, и сутки экипаж входил в нее боком, с разбегу и по одному, что придало общим ужинам оттенок десантной операции. Потом лампа в коридоре жилой палубы заморгала через две на третью, и Пруль, разглядев это, сказал почти с нежностью: дом юность вспомнил, на «Крестовине» так весь грузовой уровень светится. Потом отказал замок моего рундука, причем в положении «заперто», и я четверть часа вскрывал собственное имущество инструментом из собственного же имущества, до которого не мог добраться, потому что оно лежало в рундуке. Задачу я в итоге решил, но осадок логического парадокса остался.

К вечеру второго дня Пруль открыл тотализатор «что сломается следующим». Ставки принимал Ботва, банк был галетный, список позиций Пруль составил лично, любовно, на два столбца. Сам он поставил обе своих галеты на прачечный автомат, врага всей своей сознательной жизни, и проиграл: автомат работал как часы, единственный прибор на палубе, не позволивший себе в ту неделю ничего лишнего. Пруль проиграл и на второй день, снова на автомате, после чего подал официальный протест: «Он нарочно. Он ждет, когда я поставлю против него последнее, и тогда сломается так, что чинить придется меня». Оба тиража взяла Юсса, ставившая «сломается то, чего нет в списке», и на вопрос, откуда она знала, ответила исчерпывающе: «Я тридцать один год так живу».

Мири вела учет и к исходу стоянки представила доклад:

— За семьдесят часов: одиннадцать отказов мелкого калибра. Фоновая норма: два, максимум три. Гипотезы две. Первая: совпадение. Вероятность приличная, мелочь и должна сыпаться неравномерно. Вторая мне нравится больше, но она ненаучная: полгода борт работал на износ, и все, что не главный контур, не магистраль и не компрессор, терпело, потому что слушали не его. Теперь у мелочи кончилось терпение. У всей одновременно. Это по-бортовому: здесь даже ломаться принято хором, как поют.

— А по науке?

— По науке тепловые качели срочных контрактов состарили все резинки, контакты и спирали разом, а стоянка с ее остыванием добила. Наука скучнее, а говорит то же самое: мы полгода тратили корабль. Мелочь, это сдача с потраченного. Держи карман.

Самый громкий отказ случился на камбузе, в разгар готовки. Вентиль подачи воды на камбузную ветку сорвало по резьбе, тонкой злой струей, точно в разделочный стол, и перекрыть его можно было только с моей помощью и с секционного крана, до которого еще надо было добежать. Когда я влетел на камбуз с ключом, картина стояла такая: Ботва одной ладонью держал сорванный вентиль, вжав его в посадочное место так, что вода только шипела по краям, а другой рукой мешал суп, потому что суп был на выходе и пригорал. Стоял он между ними ровно, как грузовая колонна, и по лицу его было понятно, что ситуация штатная и учтена регламентом.

— Держишь? — Я уже нырял за секционный кран.

— Держу.

Держал он, как выяснилось потом по хронометражу Мири, сорок минут: вентиль сорвало задолго до того, как его шипение услышали. Когда я перекрыл секцию, поменял вентиль и открыл воду обратно, Ботва по очереди посмотрел на суп, на новый вентиль, снял пробу и вынес вердикт: