— Оба дошли.

Ужин в тот вечер имел успех, какого не имел ни один до него, а Пруль весь вечер развивал проект: если Ботву штатно ставить вместо арматуры на стояночные вахты, надежность борта вырастет на класс, и страховая обязана дать скидку. Дальше проект без всякого перехода свернул в историю, потому что у Пруля туда сворачивают все проекты.

— Его ж и брали вместо арматуры, Форк, это все знают. На «Пыльной», в докерской столовой, задолго до меня. Пришли к капитану трое из чужой бригады поговорить про перебитый фрахт, и говорить собирались руками. А Ботва за соседним столом ел суп. Встал, слова не сказал и всех расставил. Одного посадил на стул, ровно, лицом к столу, как за урок сажают. Другого вынес за дверь и прислонил к стенке, как прислоняют инструмент. А того, что лез к раздаче без очереди, вернул в очередь. У грундов так: что стоит не на месте, то грунд ставит на место, хоть ящик, хоть человека. Потом сел и доел суп. Капитан ему: пойдешь ко мне такелажником? А он: «Коком». Потому что суп в той столовой был плохой, и это он переносил тяжелее драки.

Хеда дослушала, не поднимая глаз от планшета, и поправила, как поправляют строку в накладной:

— По объявлению пришел. Пятнадцать лет назад, на «Крестовине». Объявление на кока висело неделю, пришел один он. Взяли на пробную петлю.

— А столовая? А трое?

— Столовой в деле нет. — Щелкнул планшет. — Всю пробу он кормил нас тем, что прежний кок выбрасывал: ботвой, свекольной и морковной. Посреди пробы Тольд вернул ему тарелку пустой и с запиской «Остается». Имя у него длинное, в ведомость не влезло. Я записала, чем кормил.

Пруль повернулся к Ботве всем корпусом, как к последней инстанции, и потребовал рассудить: столовая или объявление. Ботва подумал ровно столько, сколько ему требовалось на одну фразу, и рассудил:

— Суп был плохой.

Пруль открыл рот засчитать себе победу и закрыл его, потому что плохой суп годился в обе версии, а потом объявил ничью и до конца ужина посмеивался над ней сам, как над чужой байкой. Ботва тем временем доел за Прулем его порцию, что было, по-видимому, гонораром за проект, а заодно и за историю.

Чинили мы все это на бегу, между погрузкой и подготовкой, и в какой-то момент я поймал себя на том, что мне хорошо. Неправильно, не по обстановке, а хорошо: руки заняты, борт полон голосов, каждый отказ маленький, честный и починимый. Ярне мое настроение диагностировал с одного взгляда и охладил по-своему:

— Не влюбляйся в мелочь, стажер. Большое железо мы с тобой держим, оно ухоженное. А мелочь живет как хочет и сыплется первой. Легкая, ей падать не больно. — Он завернул последний винт нагревателя и добавил правило, которых у него всегда было по одному на урок: — В тетрадь мелочь не пиши. В тетради живет то, что убивает. То, что раздражает, живет в нарядах. Перепутаешь тетрадь с нарядом, перестанешь видеть главное.

Тетрадь я в ту неделю и так перечитывал, как перед экзаменом. Тридцать четыре позиции. Семь с буквой «т». Одна, первая, с чужой записью поперек моей тревоги: «Стык 9: порядок. Проверено. Я». И одна, тридцать третья, про которую мы трое, я, Ярне и Мири, знали больше, чем было написано, и меньше, чем хотелось бы.

Ведомость предпоследней петли прочитали хором, по традиции: начислено четырнадцать, удержано шесть, к выдаче восемь. Пруль по обычаю опротестовал прачечную графу, проиграл и удалился непобежденным. Жестянка приняла восемь и стала семьдесят.

Семьдесят, это была уже не сумма. Это была высота, с которой стало видно сразу все: и билет, и клинику, и то, что между ними не помещается «и».

Ночью, когда я в третий раз пересчитал столбик, Мири дала мне дойти до итога и только тогда:

— Ты третий вечер пересчитываешь это вручную. Хотя знаешь, что я считаю быстрее и не ошибаюсь. Вывод: тебе нужен не результат, а занятие. Официально разрешаю: считай. Это дешевле, чем не спать просто так.

Я считал. Помогало средне, но дешево, тут она была права.

Готовились к петле как к долгому шторму. Трюм под двойные партии перебрали заранее, на стоянке: на «Сухом» окна короткие, там будет не до переоснастки. Пруль в роли прораба провел ревизию всего крепежного хозяйства и забраковал четверть; Хеда доторговалась с узловым складом до цены на цепные растяжки, которую кладовщик, говорят, потом показывал коллегам в планшете как достопримечательность. Схему укладки мы с Мири просчитали до килограмма и до шпангоута: тяжелые партии ложились так, чтобы плечо нагрузки обходило среднюю треть корпуса. Для ведомости это называлось «центровка». Для нас двоих это называлось «не отпускать».

Юсса дневала на симуляторе: гоняла заходы на «Сухой» с двойным тоннажем, раз за разом, со своим внутренним диверсантом в роли диспетчера. Вечером формулировала итог: причал старый, диспетчер молодой, тоннаж двойной; из трех бед она умеет отменить только собственные, поэтому собственных не будет.

Пояса Тольд затянул так, что звенело по всему борту. Отопление жилой палубы опустили на полтора градуса; Пруль определил это как «терморегуляция по смете» и завел моду ходить в двух свитерах, поясняя: верхний казенный, нижний идейный. Свежую закупку на «Огороде» урезали вдвое, и Ботва, не сказав ни слова, выставил к ужину ведро огурцов с пятого квадрата и одно слово в качестве накладной: «Свое». Пятый квадрат в ту неделю кормил, как шестой и седьмой вместе, и Хеда снимала с грядки стоимость фрахта с выражением, которого я у нее раньше не видел: с уважением к контрагенту.

Тогда же Юсса ввела новую примету: запретила считать вслух будущую выручку доборного контракта. Пруль заикнулся, что такой приметы не было.

— Приметы рождаются по потребности, рыжий. Эта родилась вчера, когда ты начал делить премию на путевку. Выручку вслух считают после разгрузки. До разгрузки вслух считают только грехи.

— А грехи почему можно?

— Потому что их запас точно есть.

Юсса дала примете улечься. Дальше буднично, как пункт в чек-листе:

— И Древних перед тяжелым выходом не поминали. У нас в эскадрилье считалось, накличешь проверяющего.

— Так их же нет. — Пруль для убедительности показал пустые ладони.

— Их нет, а примета есть. Приметы, рыжий, заводят не на то, что есть. На то, чего не хотят называть вслух.

Пруль хотел уточнить, при чем тут проверяющий, и не уточнил: Юсса уже уходила на симулятор, а Юсса, уходя, закрывала тему физически. Примету, впрочем, соблюдали всю неделю и все, включая самого Пруля, который в приметы не верил принципиально и всю неделю принципиально молчал.

Ботва на новость о двойном тоннаже отреагировал по-своему: удвоил закладку сухих запасов, и смета камбуза вышла за квартальную. Хеда подняла на него бровь, что в ее исполнении заменяло служебное расследование. Ботва обосновал заявку полностью:

— Двойной груз. Двойная еда.

Хеда подписала. Аргумент был приведен в единицах, которые она уважала: в тоннах и в причинно-следственной связи.

Штатную часть погрузки, сорок контейнеров расходников на рудную и двадцать на агроферму, мы взяли походя, как разминку: Пруль сажал с одного касания, сплошными поцелуями, замки нижнего ряда я проверял уже не глазами, а походкой, и Хеда за всю погрузку ни разу не сказала «в ведомость», потому что записывать было нечего: рутина, доведенная до беззвучия. Полгода назад эта же рутина была для меня экзаменом. Я отметил это про себя без гордости, по-инженерному: приработка завершена, пара притерлась, потери на трение снижены.

За всеми этими подсчетами я поймал себя на странном: вечером, прикидывая укладку, я обнаружил, что параллельно считаю маржу доборного. Полтора тарифа, минус износ, минус премия, и квартал закрывается с запасом, а дефектоскопия сектора из заявки на док никуда не вылетает. Считал я столбиками Тольда, его порядком, от фрахта к платежу, и поймал себя на середине столбика, как ловят на чужом почерке.

— Мири. Я считаю чужую смету. Добровольно. По собственной инициативе. Третий вечер.

— Зафиксировала давно, просто ждала, когда заметишь сам. Диагноз: двоемыслие сметное, стадия вторая. Первая стадия: понимать чужую правду. Ты ее прошел в первую петлю, на уроке про уплотнители. Вторая: считать чужую правду столбиками, добровольно. Поздравляю, ты в ней. Третья, терминальная: подписывать. До третьей не волнуйся, тебе ее пока никто не предлагает. Подписывает здесь один человек, и я не заметила, чтобы он был счастлив.