— Судно, это как дом, только хуже. — Хеда защелкнула планшет. — Дом хотя бы дорожает. А этот дом стареет, ест и должен. Но он дом. Вот и вся экономика линии, можешь не конспектировать.

Дом и долг в одном корпусе. Я не конспектировал. Такое запоминается без конспекта: у меня самого весь дом с некоторых пор умещался в ящик с тремя ручками, и что такое жить в том, что тебе не совсем принадлежит, я знал не от Хеды.

А потом, уже под конец, случилась смета.

Хеда открыла на планшете квартальную ведомость, сверить остатки с расходной частью, и я, сидя рядом с ворохом бирок, видел экран так же, как она. Обычная таблица: топливо, причальные сборы, страховая, лизинг, довольствие, фонд оплаты. И в фонде оплаты, между «премия за оборот» и «надбавка за вредность», строка, на которой мой глаз запнулся и встал:

«Премия ДТО, квартальная, экипажу: 48 кр. Условие начисления: отсутствие внеплановых расходов по статье ТО сверх лимита».

Я перечитал ее три раза. Потом, стараясь звучать невзначай и не отрываясь от бирок:

— ДТО, это что?

— Договорное техобслуживание. — Хеда вела пальцем по своим цифрам. — Премия экипажу, если квартал прошел без внеплановых трат на ремонт сверх лимита. Стандартная практика на коммерческих линиях: люди аккуратнее с машиной, когда экономия возвращается им в карман. Сорок восемь кредитов на шестерых, мы с Тольдом тоже в ведомости, Ярне двойная доля. — Она подняла глаза. — Что смотришь? У тебя, кстати, доли нет, стажерам ДТО не положено, так что тебе все равно.

— Все равно. — Бирку на ящик с герметиком я при этом посадил криво и переклеивать не стал.

Это была неправда, и по дороге в каюту неправда эта разворачивалась во мне, как разворачивается течь: сначала пленка, потом капля, потом струйка, ищи ведро.

Потому что каждый мой рапорт с «рекомендую заменить», если по нему заплатят, съедает эту премию. У машины одиннадцать позиций на доске «перенесено на следующий квартал», стармех держит ее руками, наплавками и тетрадью, и каждая из одиннадцати рано или поздно станет моим рапортом. Не абстрактные деньги линии. Сорок восемь кредитов, поделенные на шестерых, у которых я ем за одним столом.

Система была спроектирована безупречно, как хороший капкан: она не запрещала говорить правду. Она просто делала правду дорогой для всех, кого ты любишь, и бесплатной только тогда, когда молчишь. Никакого злодея. Стандартная практика на коммерческих линиях.

Ужин в тот вечер я ел, как разведчик в чужом тылу: слушал своих и в каждой шутке слышал цену.

Пруль рассказывал сагу про таможню, где инспектор с золотым зубом трижды проверил пустой ящик и трижды остался доволен, а под конец, по обычаю, вписал в сагу себя.

— И вот с премии, — тут Пруль ткнул ложкой в воздух, — я в этом квартале беру пай. Пока четверть, потом полностью. Через пять лет у меня будет своя линия, а у Тольдов конкурент.

— Вслух не считай. — Юсса постучала костяшками по столу, хотя стол был пластиковый.

— А мечтать вслух можно? — Это Пруль переправил через стол Хеде, в высшую инстанцию. — Я в уставе смотрел, про мечты там ничего.

— Мечтать разрешено. — Планшет Хеда не отложила и за ужином. — Премия под вопросом до конца квартала.

Пруль кивнул с достоинством человека, которому разрешили то, что он и так делал без разрешения. Смеялись все, и я тоже, с опозданием на секунду. Я знал уже, из чего у Пруля собран этот пай: из премий, по кирпичику, «как Тольды, только моложе и красивее», и лишнего кирпича в стене не было. Юсса, которой оставалось три года до пенсионного ценза, стучала по столу не в шутку: каждый спокойный квартал добавлял чистую строку в ее летное дело, и она берегла эти строки, как берегут последние зубы. Ботва поставил передо мной вторую миску, хотя я не просил: у него так выглядит любое «ешь». Я ел и смотрел в миску, потому что в миске хотя бы не было ни одной графы.

Дверь каюты я закрыл за собой, и Мири встретила меня прямо с порога:

— Ты молчишь одиннадцать минут. По моей статистике, это либо очень хорошая почта, либо очень плохая мысль. Почты не было. Докладывай мысль.

Я доложил. Она думала недолго и начала с конца:

— Подтверждаю расчет. Твой рапорт по стыку семь, если смета его примет в этом квартале, стоит экипажу премии: комплект плюс стоянка выйдут за лимит внеплановых. Потеряют все, а больше всех Ярне: у него двойная доля, и уплотнители он сам же держит в тетради первой позицией. — Пауза. — Изящно. Понимать такие конструкции я не хочу, а обязана. Роджер. Вопрос. Что ты будешь делать?

Я лежал и смотрел на плакат. Парень со световым мечом смотрел в свою даль, ему было проще: у него против системы был меч и волшебные старики в наставниках. У меня был паяльник, тетрадь чужой правды и стык номер семь, который дышал.

— То же, что и делал. — Этот ответ у меня был готов еще за ужином, над второй миской. — Писать. Слушать. Держать тепловые режимы. И надеяться, что седьмой дотянет до квартала, в котором его замена не будет стоить премии людям, с которыми я ем.

— А если не дотянет?

— А если не дотянет, — тут я приподнялся на локте, лицом к плакату, — то премия ДТО будет самой дешевой из наших потерь.

Мири помолчала. Потом коротко, как закрывают журнал на ночь:

— Занесла. Спокойной ночи. Пойду слушать семнадцатый шпангоут, у нас с ним теперь личные отношения. Он молчит, я слушаю. Идеальный собеседник, между прочим: у него сорок лет тем для разговора, и все, я подозреваю, невеселые.

Четвертая петля началась с концерта. Так это назвала Мири, и я не нашел слова точнее.

Разгон с «Крестовины» она впервые слушала всеми восемью ушами сразу, и когда тяга пошла вверх по ступеням, у меня в наушнике происходило то, чего я никогда не слышал от терминала армейского образца: она комментировала вполголоса, сама себе, забыв, кажется, что канал открыт.

— Второй шпангоут взял ноту… девятый и десятый входят с запаздыванием, конечно, они же перетянутые… трюмная палуба звенит от лома, это гости, это не считаем… стык семь дышит на пике, ноль-ноль-четыре, в графике… а семнадцатый молчит. Все поют, а он молчит. Ну и характер.

Я дождался, пока выйдем на маршевый.

— Как концерт?

— Как концерт, на который я двадцать лет не могла купить билет. — Канал она теперь держала открытым нарочно. — Доклад по существу: я сняла полную карту нагрузок на разгоне. Теперь у меня есть подпись здорового разгона, эталон. Каждый следующий буду сравнивать с ним и докладывать разницу. Разница, это и есть усталость, Роджер. Усталость, это когда сегодняшняя песня чуть ниже вчерашней, а никто не заметил, потому что слушали вполуха.

— А семнадцатый? Так и молчит?

— Так и молчит. Я к нему захожу каждый час, как к пациенту в дальней палате. Молчит на разгоне, молчит на маневре, молчит на качелях. Знаешь, что самое интересное? Он не мертвый, мертвый звучит пусто, я проверяла на заглушенном патрубке у кормовой переборки, он у меня в соседнем ухе. Он именно молчащий. Молчание, это тоже нота, Роджер, просто ее дольше всех учишься слышать.

Дебют ее новой школы случился на третий день петли, и дебют вышел образцовый. К тому времени рейсовая рутина уже несла нас по знакомой колее: «Пыльная» приняла свои контейнеры, новый диспетчер, обкатанный Хедой еще на первой петле, давал окна как часы, и даже пыль, казалось, оседала на нас уже по-свойски, без формальностей.

Утром она начала без предисловий, но с плохо скрываемой торжественностью:

— Вентилятор обдува трюма, второй контур. Подшипник со стороны крыльчатки. Прогноз: двести часов до выхода за допуск по вибрации, диапазон от ста семидесяти до двухсот тридцати. Основание: я его слушала. Не считала, Роджер. Слушала. Тон плывет на четверть, как у твоего маслонасоса плыл, только медленнее, и через кости его слышно лучше, чем через телеметрию, потому что телеметрии у него отродясь нет, он для нее слишком дешевый.