Историю «Косаря» я услышал на обратном переходе, и не потому, что заслужил, а потому, что Юсса сама решила, что пора. Подозреваю, ей Ярне что-то сказал. А может, она просто увидела, как я хожу вдоль трюма с лицом человека, который держит борт руками, и решила, что мне нужна прививка.

Она пришла в машинное на моей вахте, села на перевернутый ящик, на ярневский, и сказала без предисловий:

— «Косарь». Спрашивал же. Слушай, пока рассказывается. Двадцать два года назад. Зерновоз, седьмая серия, новый, три года борту. Ярне там был вторым механиком, я пилотом, капитана звали Дан, и он был хороший капитан, ты не думай. Не жадный. Просто должен был много, как все. — Она говорила ровно, глядя на манометры, как на дорогу. — Ярне тогда писал рапорты. Молодой был, принципиальный, весь в тебя. Балка кильсона, у седьмой серии это слабое место, звенела не так. Прибор не видел, а Ярне слышал. Писал красиво, с расчетами, три рапорта написал. Дан читал, кивал, переносил: седьмая же серия, новая, по бумагам ей стареть рано, а дефектоскопия, это док, а док, это неделя простоя, а неделя простоя, это штраф по зерновому контракту, зерно, оно ждать не умеет, преет. Знакомая музыка?

— Знакомая.

— Она всем знакомая, поэтому ее и играют без нот. — Юсса помолчала. — На четвертый месяц кильсон лопнул. На разгрузке, стояли у элеватора, слава всем богам сразу, не в ходу. Корпус повело, трюм сложило внутрь, как картонку. Убило одного. Докера с элеватора, парень зашел стропить, семнадцать лет. Не наш даже. Чужой мальчик, чужой причал, наша балка. — Она встала, отряхнула колени. — Комиссия написала «внезапное разрушение скрытого дефекта», Дану дали три года условно и запрет на патент, линия умерла, экипаж разбежался. Рапорты Ярне комиссия приобщила. Знаешь, что это изменило? Ничего. Приобщила, и все. Бумага была права три раза, а мальчику семнадцать. С тех пор Ярне не пишет красивых рапортов. С тех пор он делает по-другому: держит машину руками и учит тех, кто слышит. Ты спрашивал, я видела, почему он смету не ломает через колено. Вот поэтому. Он один раз уже был прав по всей форме. Ему хватило.

Она уже была у люка, когда я спросил то, что нельзя было не спросить:

— Юсса. А вы почему остались? После «Косаря». Тридцать один год летаете, вы же видели, чем это кончается. Почему не на пенсию, не на землю, не куда-нибудь, где балки не лопаются?

Она обернулась, и быстрые ее глаза в кои-то веки стояли на месте.

— Потому что тот мальчик зашел стропить в мою разгрузку, — сказала она. — Я стояла на мостике и дала добро на его заход. Все по правилам, я не знала про балку, никто не знал, кроме балки и Ярне. Только правила, это для комиссии. А для себя так: с тех пор я летаю на таких бортах, где мое «добро» что-то весит. Здесь я могу войти в разворот на полградуса положе, потому что стажер сказал «кости гудят», и никто не спросит у меня обоснование. На новых бортах, с новыми капитанами, спросили бы. — Она усмехнулась одной стороной лица. — Пенсия, парень, это когда твое «добро» уже никому не нужно. Я не тороплюсь.

Она ушла, а я остался стоять между манометрами и тем, что она рассказала, и стоял, кажется, долго, потому что Мири в конце концов тихо сказала:

— Дыхание.

— Знаю.

— Историю я запомнила. — Пауза. — Роджер, я должна сказать одну вещь, и я говорю ее не для утешения, у меня утешение плохо откалибровано. Ярне был прав по всей форме, и это не помогло. Ты пока прав вообще без формы: у тебя нет ни рапорта, ни прибора, ни права голоса, только я и уши. И я всю ночь считала, что из этого следует. Следует вот что: форма не спасает и бесформенность не спасает. Спасает, когда успеваешь. Все остальное, жанры. — Пауза длиннее. — Семнадцатый сегодня молчит. Наработка после срочного контракта высокая, торможение на подходе к узлу будет тяжелое, груз полный. Я буду слушать. А ты поспи. Честно поспи, Роджер. Ты мне нужен со слухом, а не с недосыпом.

Я почти уснул, когда она сказала, совсем тихо, уже не мне:

— И ты держись, сосед. Нас теперь трое, кто знает. Двое, кто слышит. И один, кто успеет.

Кто из нас троих который, она не уточнила. Подозреваю, она и сама не знала, и в этой фразе впервые в жизни оставила слагаемое неназванным.

На узле ведомость штатной петли легла восьмеркой, и жестянка показала шестьдесят два. Билет и дорога. Ровно, без запаса, но ровно. Началась предпоследняя петля, и жизнь, как ей и положено после тяжелых глав, отыгралась смешным.

Начал Пруль. На стоянке у «Огорода» мы перетряхивали каюты, был объявлен «санитарный аврал», ежеквартальная повинность, во время которой Хеда ходит по жилой палубе с фонарем и списком, а экипаж делает вид, что у него всегда так чисто. Я вытащил из-под койки ящик Гейра, протереть, и Пруль, помогавший мне по случаю собственного изгнания из каюты, где сохла краска, углядел в ящике, под ключами, жестяную коробочку, а в коробочке, среди мелочи, которую человек возит с собой без объяснений, значок.

Эмаль, герб, две строки: «Первая строка выпуска». Заказная работа, дорогая, с той особой тщательностью в буквах, по которой видно, что заказчик продумал даже шрифт.

— Это что? — Пруль вынул значок из коробочки двумя пальцами. Голос был человека, нашедшего в чужом ящике корону.

— Это значок.

— Это я вижу, что значок. «Первая строка выпуска», Форк. Выпуска чего? Академии? Ты что, был первым по выпуску? Всей Академии⁈

Скрывать было поздно и глупо, и я рассказал. Про лист на четыреста двенадцать фамилий. Про то, как мы с одним человеком четыре года шли голова в голову, и как он заказал себе этот значок заранее, потому что не сомневался. И как первым вышел я, а он положил значок передо мной в баре, в вечер выпуска, и сказал, что закажет себе новый, со второй строкой. Сказал без позы, деловито, как оформляют рекламацию поставщику: товар не соответствует, прошу заменить. Про графу поручителей я тоже рассказал, куда ж без нее: без графы история не сходилась, а с графой сходилась ровно в тот каботажный грузовик, на котором мы сейчас протирали пыль.

Где сейчас сам Крас, я не знал даже приблизительно. Наши траектории разошлись в вечер выпуска, как расходятся борта после узла: без ссоры, по расписанию, каждый в свою тарифную зону. Иногда я прикидывал, что вторая строка выпуска сейчас делает на своем корвете, и выходило, что примерно то же, что и первая на своем каботажнике: слушает машину и считает, сколько осталось. Разница была в классе машин и в том, что ему за это шли выслуга и рейтинг, а мне помидоры и «в ведомость». Я не был уверен, что поменялся бы. Вот это, пожалуй, и было главной новостью полугода, если считать новостями то, что происходит внутри.

Пруль слушал, сидя на моей койке, и лицо у него меняло выражения со скоростью аварийной мнемосхемы, пока наконец не остановилось на одном.

— То есть ты первый из четырехсот двенадцати. С красным дипломом. С рекомендацией на исследовательский корвет. И ты полгода драишь у нас контактные группы и таскаешь пакеты с ломом, потому что у тебя нет трех подписей.

— Механика чуть сложнее, но в целом да.

— И ты молчал! Форк! Да это же лучший анекдот сектора! — Он вскочил. — Нет, ты не понимаешь. У нас на «Крестовине» травят байку про выпускника, который пропил билет и уехал зайцем в трюме. Так вот она против твоей, детский лепет. Первая строка выпуска возит лом из «Тупика»! Разрешишь рассказать? Ну разреши. Без фамилии. Хотя с фамилией лучше. С фамилией, это уже не анекдот, это эпос!

Я разрешил, с фамилией, и не пожалел. К ужину история облетела борт, и за столом меня ждала церемония: Пруль торжественно объявил «в нашем экипаже, оказывается, служит первая строка имперского выпуска», Юсса отсалютовала кружкой и сказала, что всегда подозревала во мне что-то порочное, Ботва невозмутимо спросил, съедобна ли эмаль, а Хеда, не поднимая глаз от планшета, заметила, что если бы у стажера были три подписи, замки в трюме проверял бы сейчас кто-нибудь похуже, так что лично она голосует за имперскую кадровую политику в ее нынешнем виде. Это была вторая ее шутка за полгода. Я начал коллекционировать и их.