— Выстукивать?

— Выстукивать.

— Дед у меня таким работал. — Он положил молоток обратно, точно в гнездо, не промахнувшись. — На разделке, тут же, в «Тупике», раньше разделка была, до сортировки. Проходи. Стамеску только заверни отдельно, у неё кромка живая, брезент пропорет.

И я пошёл на посадку, унося ящик, который на этом узле понимали без перевода.

Объявили посадку. Попутный борт был грузопассажирский, немолодой, пятой серии, и уже от терминала я слышал, что левый маршевый у него дышит с присвистом на верхах: несмертельно, регулировка, полдня работы. Я отметил это машинально, как отмечают погоду, и понял, что обратной дороги нет: ухо не выключалось. Теперь оно будет слышать каждый борт, на который я поднимусь, до конца жизни, и с этим следовало не бороться, а жить. Как выяснилось за полгода, на это даже есть тариф.

Трап был четвёртым в моей жизни. Первый вёл с Целины в Академию, и я поднимался по нему мальчишкой с ящиком на плече и питбоем на предплечье. Второй и третий я прошёл лейтенантом с красным дипломом и пустой графой. По четвёртому поднимался человек, у которого в характеристике стоял акт страхового пула, в кармане лежало три кредита двадцать, треть мотка изоленты, своя тетрадь и чужой значок, а за спиной, в брезенте, ехал инструмент, не принадлежавший ни одной смете. По совокупности документов я был сомнительным пассажиром. По совокупности всего остального я был богаче, чем когда-либо.

До пересадочного узла было четырнадцать часов в кресле, и соседями моими оказались двое вахтовиков с ремонтной платформы, возвращавшиеся с отгулов: немолодые, выспавшиеся впрок, с руками, по которым можно было читать трудовую книжку. Они опознали брезент у меня в ногах с одного взгляда, как опознают своего по походке, и разговор завязался сам, о том, о чём говорят ремонтники: что где сломалось, кто как чинил и кто при этом что сказал.

Старший начал со своего, как у них, видимо, было заведено: сначала покажи руки, потом рассказывай про чужие.

— Я когда в учениках ходил, мы из пары мёртвых живого собирали. Рудовозы-близнецы, с одной линии. У одного корму сожгло, у другого нос смяло о причал. Владелец общий, а капитаны у каждого свои. Номер борту по закону даёт киль: остальное хоть со всей стенки снимай, а номер у того, чей киль. Киль остался от горелого, машина пошла с мятого.

— Двойня, — вставил младший с удовольствием, как называют общего знакомого.

— Двойня. Так её бригада звала, в регистре она по килю. На приёмку явились капитаны, и горелый, и мятый. Горелый говорит: борт мой, номер мой. Мятый говорит: номер твой, а гудит мой. Мне, ученику, бригадир доверил только держать их, чтоб не подрались. Я держал. Одного. Другой держал меня.

Младший хохотнул так, что с переднего ряда обернулась женщина в форме диспетчерской службы, посмотрела на наши руки и отвернулась, ничего не сказав: видимо, летала с ремонтниками не первый раз. Старший и сам усмехнулся и покачал головой, как качают над старой фотографией, где у тебя ещё все волосы.

— И чей вышел? — спросил я.

— Запустили машину. Мятый послушал, ничего никому не сказал и пошёл в контору. Нанялся на неё мотористом. На свою машину, в чужом корпусе. Капитаном не взяли, место занято. Ходит до сих пор. Горелый, говорят, при встрече здоровается с ним первым.

Я заметил, что держу ладонь на брезенте, на крышке ящика, как держал её на прощание на накладке в машинном «Пеликана», и убрал руку, пока никто не прочёл.

— А слыхал, на «Тупике» история была? — Старший устроился в кресле поудобнее. — Каботажник, шестёрка, груз двойной, шпангоут лопнул на подходе. Пожар, стармеха заперло в отсеке. Так у них стажёр, пацан совсем, полез по кабельному лазу. С двумя огнетушителями, зубилом в зубах и раненым стармехом на спине обратно полз. А дырку в контуре, слушай, изолентой замотал. Синей. Она у него светилась, говорят: старая, ещё отцовская, со свалки. Держала до самой стенки.

— Врут. — Младший даже сел прямее от удовольствия. — Как это, со стармехом на спине по лазу. Там сечение.

— Сечение. — Старший и не думал спорить. — А он полз. У страха сечение шире. Мне человек с ихнего же узла рассказывал, а тому сам матрос ихний, очевидец.

Я слушал, глядя в спинку переднего кресла, и мне было тепло и страшно одновременно. Эпос Пруля ушёл в третий пересказ и там раздался в плечах: огнетушителей стало два всегда, стармех переехал ко мне на спину, изолента засветилась. Костяк фактов, впрочем, держался, тут Пруль не соврал: мясо было чужое, кости мои.

— А что за стажёр, не говорили? — Как можно нейтральнее, всё так же глядя в спинку кресла.

— Не. — Старший развёл тяжёлыми руками. — Фамилиев эпос не держит. Да и зачем. Главное, что изолента отцовская. В таких историях главное всегда изолента.

Мири в ухе издала звук, который я решил считать сдержанным ликованием, и что-то записала. Я не стал спрашивать, в какой раздел. Я и так знал, что раздел называется «заступничество» и что файл только что вырос.

В капсульном отсеке пересадочного узла пахло холодом и дорогой. Криокапсулы эконом-класса стояли в два яруса, и на кромке люка лежала знакомая изморозь, та же, что четыре года назад, та же, что полгода назад, только теперь на класс выше дна: изнутри капсула была обита не голым пластиком, а серым войлоком, почти как гнёзда в ящике Ярне. Наниматель был щедр по-ремонтному, и мне это нравилось: щедрость, у которой есть норматив, не обманывает.

Я уложил ящики, пристегнул, проверил крепёж дважды, по-грузовому: Пруль одобрил бы. Лёг. Крышка сошлась над головой, и изморозь начала своё медленное дело.

— Хронометраж дороги веду я. — Голос Мири в ухе был тот самый, рабочий, с которым не страшно ни в лазе, ни в очереди. — Спи, лейтенант. На той стороне много работы. Мне обещали, что там всё ломается по-настоящему. Я, в отличие от тебя, умею предвкушать честно.

Я закрыл глаза. Где-то за десяток перегонов отсюда мать через девять суток получит перевод и длинное послание, и будет смотреть его, наверное, дважды, и качать головой на плечевой шов. Где-то у четвёртой стенки старик с выцветшей птицей ждал свой дефектоскоп, и огонь над его кормой мигал раз в четыре секунды. Где-то на дальнем конце сектора ломалось по-настоящему то, что мне предстояло услышать.

Характеристика испорчена. Руки целы. Опыт при мне.

Следующее судно.