Я вышел в коридор и постоял. Хеда вышла следом, задержалась на секунду рядом.

— Не переживай. — Почти без иронии, а для Хеды это много. — Он тебя похвалил. Просто у него это выглядит как урок экономики.

— Я понял. — Дверь капитанской каюты за ее спиной уже закрылась. — У меня вопрос только один. А если железо не согласится ждать следующего квартала?

Хеда посмотрела на меня своим рентгеновским взглядом, и впервые за эти дни я увидел в нем не проверку, а усталость, старую, домашнюю, привычную, как гул за переборкой.

— Тогда, — сказала она, — мы все узнаем, чья правда тяжелее. Иди спать, стажер.

Спать я, конечно, сразу не пошел. Сначала был разговор, который в моей каюте в тот вечер состоялся бы в любом случае, потому что Мири слушала все: и таблицу Тольда она посчитала параллельно с ним, и обе правды взвесила раньше, чем я дошел до каюты.

— Экономику капитана я проверила. — Это было вместо «добрый вечер». — Она сходится. Это не жадность, Роджер, это арифметика на грани рентабельности: его лизинг съедает маржу четырех рейсов из пяти. Если менять все по ресурсу, линия умирает за квартал. Если не менять ничего, за год. Он выбирает точки между. Статистически он выбирает их… неплохо. Лучше среднего по каботажу.

— Утешила.

— Это была не утешительная часть. Утешительной не будет. Будет организационная. — Голос у нее сменился на тот, каким она объявляет решения, которые не обсуждаются. — Я поставила магистраль охлаждения на постоянную прослушку. Приоритет высший, выше компрессора. Тепловой след стыка, акустика на качелях, микродинамика давления. Твой фланец теперь самый прослушиваемый объект на этом судне, поздравь его от меня. И я завела счетчик. Наработка уплотнителей: девяносто два процента назначенного ресурса на сегодня. Плюс от половины до процента за петлю при штатных режимах. Я буду называть тебе цифру каждый раз, когда она изменится, и мне все равно, что на это скажет смета. Смета читает твой журнал. Мой журнал смета не читает.

— Знаешь, как это называется? — Я лежал в нише, закинув руки за голову.

— Знаю. На «Пыльной» в докерской столовой висел плакат про такое. «Двойная бухгалтерия». — Удовлетворения в голосе Мири даже не прятала. — Первая бухгалтерия у Хеды, и в ней живут деньги. Вторая у меня, и в ней живет магистраль. Посмотрим, чья сойдется первой.

Терминал «Тупик» называется «Тупиком» не за атмосферу, хотя и за нее тоже, а по чистой топологии: это последняя точка грузовой ветки, дальше маршрутов нет. То есть дальше есть еще полгалактики, но возить туда нечего и незачем, и потому все, что доезжает до «Тупика», доезжает до него в последний раз. Здесь кончаются расписания. Отсюда все едет только обратно.

Внешне «Тупик» выглядел соответственно: старая станция-цилиндр еще конкордатской, довоенной постройки, обросшая причальными фермами, как затонувший якорь ракушками, и половина ферм пустовала. Когда-то, рассказала Юсса на подходе, здесь был транзит на имперские военные базы сектора, и «Тупик» жил жирно. Потом базы свернули, транзит умер, и станция осталась доживать на трех вещах: перевалке для дальних старателей, ремонте того, что не доползает до нормальных доков, и ломе.

Лом, это было то, за чем мы пришли.

Разгрузились мы быстро: шесть цистерн пищевого концентрата, ехавших с нами от самого узла, станция откачала в свои танки за час, восемнадцать контейнеров концентрата с «Пыльной» ушли на склад старательской конторы, брикеты с «Огорода» забрал местный кооператив, причем приемщик пересчитал ящики трижды, а на нас смотрел так, будто мы могли съесть часть по дороге. Судя по ценам в станционном буфете, прецеденты были.

А потом на причал начали выкатывать лом, и я почувствовал себя дома. Выкатывали его двое грундов из станционной артели, по одной тележке на брата, и брали они с места так, что тележки шли ровнее, чем у нашего погрузчика.

Лом шел прессованными пакетами, стандарт восемьдесят на восемьдесят на сто двадцать, и уже по первому пакету, по срезу пресса, я увидел, что грузить нам предлагают лотерею. В пакете, который заявлен как «конструкционный лом второй категории», сквозь спрессованную мешанину профилей просвечивали ребра чего-то совсем не второй категории: краешек фланца из жаропрочки, характерное плетение армированного рукава, кусок корпуса клапана с маркировочной площадкой, забитой краской, но не сбитой.

На Целине такой пакет назывался «пирог с сюрпризом», и вокруг таких пакетов кормилось три профессии сразу.

— Стажер. — Хеда возникла рядом со своей всегдашней бесшумностью. Подозреваю, что этому она тоже где-то училась, и боюсь думать где. — Ты на этот пакет смотришь четвертую минуту. Что видишь?

— Вижу, что кто-то на станции плохо сортирует. Или очень хорошо. — Я ткнул пальцем в просвет между профилями, где темнел краешек фланца. — В пакете жаропрочка, минимум пара клапанных корпусов и армированный рукав высокого давления. По приемной ведомости это все пойдет как вторая категория, по весу. А стоит как первая, если знать, куда продать.

— Продать, положим, не наша забота, наше дело фрахт. — Хеда смотрела на меня, как на весы, которые вдруг начали показывать не только вес, но и совесть. — А вот класс груза, наша. Лом первой категории по тарифной сетке едет на четырнадцать процентов дороже. Если в этих пакетах первой категории больше трети, я имею право требовать пересмотра класса фрахта. Вопрос: сколько ее там?

Я прошелся вдоль ряда пакетов. Их было сорок, и на осмотр у меня ушло минут двадцать: срезы пресса, торцы, где что просвечивает, вес против объема, который выдает плотную начинку. Целинская школа, класс приемки. Сцах бы управился за десять, но Сцах на этом деле собаку съел, причем, по слухам, буквально.

— В двенадцати пакетах начинка первой категории. — Я вернулся к Хеде в начало ряда, вытирая о штаны ладонь, рыжую от ржавчины. — Еще в пяти, возможно. Считать по весу, выйдет процентов тридцать пять, тридцать восемь.

— Больше трети. — В голосе Хеды стояло удовлетворение аудитора, нашедшего ошибку в чужую пользу, и с ним она ушла в станционную контору.

Вернулась она через сорок минут. По ее лицу, как всегда, нельзя было прочитать ничего, но походка у нее была легче на те самые четырнадцать процентов. Тольд ждал на рампе, к нему она и подошла первым делом:

— Пересмотрели. Смешанный класс, доплата одиннадцать процентов к фрахту. Станция поворчала и согласилась: им этот лом надо вывезти до конца квартала, спорить некогда. — Она повернулась ко мне. — В ведомость. Отдельной строкой.

Уже третья ведомость за неполную петлю. Я начинал коллекционировать.

Грузили лом полдня. Пакеты, это не контейнеры, у них нет замков и своих гнезд, их вяжут по старинке: распорки, стяжки, цепные растяжки крест-накрест, и Пруль на этой работе преобразился из балагура в сурового прораба, потому что плохо увязанный лом в трюме, это не груз, а шрапнель замедленного действия. Я вязал вместе со всеми, и руки вспоминали целинские приемы раньше, чем голова успевала их назвать.

— Слушай. — Пруль в перерыве уселся на пакет верхом и смотрел, как я перекидываю цепь через соседний, с подкруткой, той же, что на пломбах. — А ты точно из Академии? Может, ты из Академии сбежал?

— Я из Академии выпустился. С отличием.

— Вот! — Пруль поднял палец. — С отличием. А цепь кидаешь, как грузчик с двадцатилетним стажем. Не сходится у меня в голове.

— У меня тоже долго не сходилось. — Я дотянул цепь до звона, и это тоже было по-целински. — Потом привык.

Пока грузились, я успел рассмотреть «Тупик» изнутри, и он того стоил, в основном как учебное пособие. Станция была старше «Пеликана» и чинена так же: слоями. По коридорам можно было читать историю сектора, как по годовым кольцам: вот довоенная сталь, честная, толстая; вот военный ремонт, грубый и быстрый; вот послевоенная нищета, заплата на заплате; вот кто-то богатый прошел лет десять назад, кусок коридора сиял композитом, и сияние это обрывалось ровно там, где у богатого кончились деньги или интерес.