И еще на «Тупике» были вербовщики. Двое, у буфета, за столиком с переносным терминалом и стопкой контрактных бланков, на которых, я разглядел мимоходом, не стояло ни гильдейской печати, ни номера лицензии, и по тому, как станционные обходили этот столик по дуге, было видно: местных они уже опросили давно. Вербовщики скучали. Один из них проводил взглядом нашу компанию, оценил мой возраст, открыл было рот, но Пруль, не замедляя шага, сказал ему «занят», и тот кивнул с покорностью человека, слышащего это слово двадцатый раз за день.

— Дальние линии набирают. — Пруль показал подбородком на столик с бланками. — Третий месяц как. Люди с окраин побежали, вот и добирают кем попало. Плохой знак, кстати. Когда вербовщики доезжают до «Тупика», значит, где-то совсем тонко.

Я кивнул, поставил эти его слова на дальнюю полку, где у меня хранится все важное без срока годности, и пошел за Прулем в буфет, потому что до конца погрузочного окна оставался час, а буфет на «Тупике», как выяснилось, был достопримечательностью.

Достопримечательностью в нем был не ассортимент, ассортимент был стандартный, «горячее, второе горячее и не спрашивай». Достопримечательностью был дед за угловым столиком. Звали его тут все Мастером, без имени, и Пруль, ставя на его столик стакан чая, купленный без объяснений, шепнул мне: станционный ремонтник, старейший, чинит «Тупик» дольше, чем «Тупик» себя помнит, здоровается не со всеми.

Со мной Мастер поздоровался. Точнее, он посмотрел на мои руки, которые за петлю наконец приобрели рабочий цвет, потом на нашивку «Пеликана» на куртке, и только после этого отставил стакан:

— Шестая серия. Ну и как она тебе, парень?

— Честная. — Это слово я сперва покрутил про себя, как деталь перед сборкой.

— Во. — Удовольствие у Мастера вышло такое, будто я сдал ему короткий экзамен. — Честная. Самое слово. Ее делали на совесть, шестую. Последняя серия, которую делали на совесть. Седьмую уже делали на прибыль: тоньше стенка, слабее крепеж, ресурс по калькулятору. Седьмая, она не хуже летает, ты не думай. Она хуже стареет. Шестая стареет, как человек: скрипит, но держится, и по скрипу слышно, где болит. А седьмая до последнего дня молодец, а потом раз, и все, и комиссия разводит руками. — Он отхлебнул чаю. — Бойся той, которая молчит, парень.

— Запомню. — И запомнил, как видите.

На обратном пути Пруль объяснил, что этот монолог Мастер выдает каждому новому человеку со «шестерки», слово в слово, уже лет пятнадцать, и что это местный обряд, вроде прививки.

Обратный переход до «Крестовины» шел трое суток, и они прошли, как проходит хорошая вахта: незаметно и с накоплением усталости. Мири докладывала цифру: девяносто два и восемь. Девяносто три ровно к приходу. Компрессор пел свою перевалку. Подшипник подвывал одиночно. Машина везла.

А еще на этом переходе случилось открытие по акустической части. Лом в трюме, сорок тонн прессованного железа, оказался музыкальным грузом: на каждом маневре он вздыхал, оседал и позвякивал, как мешок с посудой, который несут осторожно, но недостаточно, и в первую же вахту Мири призналась, что у нее проблемы, причем начала без своего «Принято», что равносильно жалобе:

— Груз шумит в тех же полосах, что и борт. Я слушаю магистраль, а мне в тракт лезет какой-то профиль из третьего ряда, у которого не закончены отношения со стяжкой. Приходится учиться отделять. Докладываю промежуточный результат: у борта голос, а у груза, это как назвать… реплики?

— Гости. — За переборкой как раз звякнуло, будто кто-то из гостей уронил ложку. — Борт, это дом, а груз, гости. Гости пошумят и выйдут.

— Принято. Учусь отличать хозяев от гостей. Между прочим, полезный навык: когда я его отработаю, я смогу сказать тебе, что в трюме плохо закреплено, раньше, чем оно об этом объявит официально.

К концу перехода она этот навык отработала до половины: указала на два пакета с ослабшей увязкой, я сходил, проверил, подтянул один, второй оказался нормальным, просто «разговорчивым». Пятьдесят процентов, это уже рабочая точность, для трех суток обучения на ходу. Я сказал ей об этом. Она ответила, что пятьдесят процентов, это точность подброшенной монеты, что хвалить ее за монету оскорбительно и что к следующему лому она выйдет на девяносто. Зная ее, я не стал спорить. Спорить с Мири о ее будущей точности, это заранее проигранное пари, Пруль бы даже принимать не стал.

На «Крестовине» нас ждали три вещи: разгрузка, расчет за петлю и почта.

Разгрузка прошла штатно, лом ушел перекупщику с узла, и я проводил взглядом пакет с жаропрочкой, уезжающий в чужой трюм, с легкой печалью человека, который знает цену и не имеет права на сделку. Целинский рефлекс. Неизлечимо.

Расчет за петлю был публичным мероприятием: у доски объявлений вывесили ведомость, и возле нее образовался весь свободный от вахты экипаж, потому что читать ведомость в одиночку на «Пеликане» считалось дурным тоном. Читали хором, с комментариями. Пруль нашел у себя удержание «прачечный автомат, сверх нормы, один цикл» и опротестовал его на месте, ссылаясь на то, что третий цикл был техническим: он стирал ветошь для машинного, а это производственная нужда. Хеда выслушала, не поднимая головы, и сказала, что производственная нужда оформляется нарядом до стирки, а не легендой после, и что этот спор у них с Прулем шестой год идет по одному сценарию, так что она может выдать ему распечатку прошлых серий, будет быстрее. Юсса изучила свою строку молча, кивнула своей строке, как знакомой, и ушла. Ботва в ведомость не смотрел вовсе: его интересовала только графа камбузного бюджета, и, найдя ее неурезанной, он удалился с достоинством победившей державы.

В ведомости против моей фамилии стояло: начислено четырнадцать ноль-ноль, удержано шесть ноль-ноль, к выдаче восемь ноль-ноль. Я расписался в получении, и Хеда, выдав мне восемь кредитов бумажками и мелочью, руку не убрала. Лицо у нее осталось без выражения:

— Плюс премия за пересмотр класса фрахта. — И положила сверху еще два. — Одиннадцать процентов с фрахта, это сто тридцать кредитов линии. Два твои. Пропорция несправедливая, но такова тарифная сетка: стажеру больше двух за разовую услугу нельзя, иначе аудит спросит, за что. Не спорь.

— Я не спорю.

И не спорил, только сгреб все десять в ладонь, бумажки вместе с мелочью. Десять кредитов за петлю вместо восьми, это на четверть быстрее к билету, и спорить с такой арифметикой может только человек, у которого нет жестянки.

Жестянка у меня была. Вечером, в каюте, я ссыпал в нее восемь кредитов бумажками и мелочью, два сверху, и звук был правильный: жесть, принимающая металл, звук наполнения, первый такой звук за долгое время. В прошлый раз эта жестянка звучала наоборот, звуком вскрытия, на выпускном, когда решался билет до узла.

— Фиксирую. — Звон в жестянке еще не утих. — Жестянка номер два, баланс десять кредитов. До билета на Целину, сорок пять. При текущем темпе, четыре с половиной петли. Стажировка, восемь. Запас на непредвиденное, приличный. Дорога по билету, двадцать два дня в один конец. Обещание «приеду после стажировки» переходит из категории «мечта» в категорию «график». Поздравляю, Роджер. У тебя впервые в жизни мечта с графиком.

— У меня уже была мечта с графиком. «Меридиан». Помнишь, чем кончилось.

— Помню. — Обиды не прозвучало ни грамма: на собственную память Мири не обижается. — Тот график зависел от графы. Этот зависит от жестянки. Жестянка, в отличие от графы, наполняется руками. Я считаю прогресс структурным.

Почта догнала меня на следующее утро, пачкой: два письма разом, потому что почтовый ледник, доползя до «Крестовины», разгрузился весь сразу.

Первое было от Марка. Собственно, письмом в нем была одна строка: «Пользуйся. Обновление раз в квартал, я подписал тебя на рассылку». Все остальное было вложением: календарь. Настоящий марковский календарь, какие он вел в кубрике все четыре года, только теперь профессиональный, с выходными данными аналитического отдела: сетка стандартных недель, поверх которой шли цветные линии тарифных циклов, лизинговых кварталов, сезонных пиков фрахта и чего-то еще, подписанного «индекс дурости, агрегированный». Под сеткой стояла приписка, и в ней Марк был весь: «Строке Г дал вероятность задним числом, на новых данных: ноль-одиннадцать. Модель ошиблась. Не ты. Работаю над моделью».