Я сходил, проверил руками. Вентилятор обдува трюма, это существо из низшей касты бортового общества: работает всегда, не видит никто. Телеметрии у него нет, датчика вибрации нет, есть тумблер и предохранитель, и в судовой роли машин он проходил бы по строке «прочее», как я в свое время. Крыльчатка имела едва заметный люфт, на слух через отвертку, ухом к рукоятке, подшипник шуршал с той самой сухой ноткой, которую не спутаешь. До выхода за допуск было еще далеко, но дорога уже была выбрана.
На обходе я записал в журнал: «вентилятор обдува трюма, подшипник, начальная стадия износа, рекомендуется замена на текущей стоянке, работа своими силами, запчасть в ЗИПе есть». Ярне прочитал, хмыкнул, спросил свое «ухо?», получил «ухо» и наложил резолюцию «выполнить».
Меняли на стоянке у «Пыльной», вдвоем с Ярне, и по ходу замены я получил лекцию о кастовом обществе, которую стоило бы читать в Академии первым курсом.
— Вентилятор. — Ярне придерживал крыльчатку, пока я выпрессовывал подшипник. — Самая обманчивая машина на борту. Смотри: сдохнет главный контур, взвоет все, включая страховую компанию. Сдохнет этот, не взвоет ничего. Сутки не взвоет, двое. А на третьи в дальнем ряду трюма отпотеет контейнер, в контейнере груз, на грузе конденсат, на конденсате претензия грузополучателя, и претензия эта будет весить, как два твоих главных контура.
Подшипник вышел из гнезда с сухим хрустом, и возразить мне было нечем.
— Бывают машины, за которые дешево заплатили. — Ярне вытер пальцы о штанину, глядя на вентилятор, а не на меня. — Дальше они добирают свое сами, кто как умеет.
Подшипник стоил кредит двадцать, работа заняла сорок минут, и премия ДТО от этого не худела: свои силы и копеечная запчасть в лимит влезали с запасом. Система пока позволяла быть честным по мелочи. Про крупное она молчала, и я тоже.
Вечером я отдал Мири должное:
— Твоя школа работает. Поздравляю с дебютом.
— Принято. Но фиксирую для истории: это была легкая задача, подшипник, он честный, он говорит что думает. Настоящий экзамен у меня впереди. — Пауза. — Я слушаю магистраль каждую вахту. Седьмой стык дышит ровно, по прогнозу, девяносто четыре и шесть на сегодня. Но мне не нравится девятый.
— Что значит «не нравится»? Цифры?
— В том и дело, что не цифры. — Слова шли медленно, по одному. — Цифры у девятого лучше, чем у седьмого. А тон хуже. Я пока не могу это формализовать. По твоей терминологии: сосед начал удивляться. Продолжаю слушать. А ты не дергайся, девятого я слушаю за двоих.
Я не стал давить. Во-первых, потому что формализует она быстрее, чем я успею спросить дважды. Во-вторых, потому что мы стояли у «Пыльной», а на «Пыльной» меня ждала почта, и я это знал заранее по расписанию ледника: моему ответу с первой петли было ровно столько суток, сколько нужно, чтобы доползти до Целины, обрасти ответом и приползти обратно.
Расписание не подвело. «Входящих: 1».
Мать сидела на этот раз не в диспетчерской, а дома, в блоке, на фоне полки, которую я собирал ей перед отъездом в Академию, и полка держалась, все пять лет держалась, я проверял ее взглядом в каждом послании, как проверяют опору. На матери была домашняя кофта поверх рабочей формы, значит, писала после смены, поздно.
— Здравствуй, сын. — Голос был поздний, послесменный. — Получила твое, где помидоры. Смотрела три раза, два раза из-за помидоров, у нас их не видели с прошлой навигации, Зоя не поверила, я ей показала, она сказала, что у вас там паек лучше, чем у начальника лифта, и что ты зазнаешься. Зоя, кстати, замуж вышла. За диспетчера с четвертого терминала, тихий, лопоухий, при мне боится слово сказать, наш человек. Свадьбу гуляли в столовой смены, я твою долю пирога съела сама, не обессудь, пирог с ревенем, ревень теперь Зоина свекровь выращивает под лампой, тоже, считай, гидропоника, только со скандалами. — Она усмехнулась уголком и поправила рукав. — На лифте новую очередь пустили, работы прибавилось, но это хорошо, когда работы прибавилось, хуже, когда наоборот. Ты там это. Стармеха своего слушай, раз он из тех, у кого учатся. И спи. Ты по глазам не спишь, я вижу, ты в отца, тот тоже сначала машину досматривал, потом себя.
Она замолчала. И вот тут я услышал то, из-за чего потом, уже в каюте, попросил Мири прогнать запись еще раз.
Пауза после «работай, сынок» была у нее всегда, полсекунды, фирменная, пломба на фразе. А в этот раз пауза стояла перед всей последней фразой, длинная, почти в секунду, как будто она решала, говорить или нет, и решила говорить не то, что думала.
— Работай, сынок. — Только это, после той паузы. И запись кончилась.
Вечером, в каюте, Мири начала с результата:
— Прогнала. Подтверждаю: пауза перед финальной репликой девятьсот сорок миллисекунд против ее среднего в четыреста двадцать. Дыхание на записи ровное. Изображение стабильное. Признаков болезни или усталости сверх обычной я не вижу, Роджер, а вижу я, ты знаешь, много. Наиболее вероятная гипотеза: она хотела сказать что-то еще и не сказала. У людей это называется «передумала». Статистически, у твоей матери это чаще всего означает вопрос, который она считает давлением. Например, «когда приедешь». Она его не задает уже два послания подряд, обратила внимание?
— Обратил. — Я обратил на это внимание еще в кабинке зала связи, и всю дорогу до борта нес это наблюдение осторожно, как несут анализ, результата которого боятся.
— Потому что ты обещал «после стажировки», и она не хочет дергать за обещание. Она из тех, кто считает, что обещание дергать нельзя, оно от этого рвется. — Пауза. — Хорошая у тебя мать, Роджер. Я по ней соскучилась, а я ее даже никогда не видела, у меня только голос и четыреста двадцать миллисекунд паузы. Между прочим, это больше, чем есть у большинства о своих матерях, просто никто не считает. Ответ будешь писать сейчас или утром?
Ответ я написал сейчас. Про то, что сплю, соврал ровно наполовину: сплю, но слушаю. Про полку, которую видел за ее спиной, сказал: держится, я проверил, мой крепеж, гарантия пожизненная, чья жизнь, уточнять не будем. Про Зою сказал «поздравляю, лопоухим везет». Про приезд, впервые за стажировку, написал цифру: осталось четыре петли, петля, это моя новая неделя, считай сама, ты же диспетчер, у тебя составы в голове расходятся лучше, чем у меня прогнозы. Жестянка живая, звенит. Работаю, мам.
Пауза. Я ее теперь тоже умел, эту паузу.
Отправил не пересматривая.
Имперская связь на окраине кончается там же, где кончается имперская выгода, и потому почта сюда ходит пачками, с грузовиками: в очереди к кабинкам стояли докеры, двое грундов со смены и крум с распечаткой в каждой из четырех рук. Из зала связи мы выходили вместе с Прулем: он тоже получал свое, и по его лицу, непривычно тихому, я не стал спрашивать что. Он спросил сам, уже на полдороге к причалу:
— Тебе мать пишет?
— Мать.
— Хорошо. — Без всякой зависти, констатацией. — А мне контора опекунская писала, пока не выпустился. Раз в квартал, по форме: жив, учтен, койко-место оплачено. Я узловой, Форк. В смысле, с узла: нас таких на «Крестовине» полподвала росло, при интернате.
— Писала тебе? — До меня не сразу дошло. — Ты же там и жил.
— Слушай, а куда ей еще писать? Контора наверху, мы в подвале, лифт по пропуску. Письма нам спускали трубой, вместе с накладными на крупу, и воспитательница раздавала их после ужина, как раздают компот, всем одинаковые. — Пруль заговорил быстрее, и тишина сошла с его лица, как сходит иней с поручня. — Нас ведь, узловых, никто в отдельности не растил. Нас растил весь узел. Диспетчеры учили считать, по составам. Докеры учили вязать, ругаться мы научились сами. Тетки с раздачи кормили тем, что осталось от смены, и осталось всегда, они лишнего варили нарочно, я это только потом понял. А платили за нас борта. В причальном сборе у каждого борта есть строчка, мелкая, «на содержание», ее никто никогда не читает. Ты знал, что «Пеликан» за меня платил, когда я его еще в глаза не видел? Я Хеде это сказал, как только сюда пришел. Слушай, говорю, Тольды мне, выходит, алименты платили! Она полезла в старые ведомости, нашла строчку, посмотрела на меня и говорит: «Сходится. Сдачи не будет».
