Потом начались репетиции. Мири называла их «учебная тревога» и объявляла без предупреждения, по случайному генератору, один раз за вахтенный цикл: короткий сигнал на ремне, и с этой секунды она считала. Снять отвод, свернуть жилу, убрать в ящик Гейра, в гнездо под ключами, где она лежала просто куском провода среди других кусков провода. Первый раз я уложился в четыре минуты и заслужил комментарий «на скорости обыска это называется вещдок». Через неделю получалось за две. К концу репетиций норматив стоял: пятьдесят две секунды, включая «сесть на койку и делать лицо человека, которого оторвали от письма домой». Лицо Мири оценивала отдельно, по своей шкале, и однажды заставила переделывать: «слишком невинное. Невинных на борту не бывает, бывают занятые».

На одной из репетиций меня застукал Пруль: заглянул без стука, по-соседски, и обнаружил меня сидящим на полу каюты в позе человека, что-то стремительно прячущего. Легенда сработала сама: он решил, что я делаю зарядку, и был так потрясен, что открыл в тотализаторе новую позицию: «сколько дней стажер продержится». Ставки шли неделю, я исправно делал по утрам десять приседаний, чтобы не подводить статистику, и в итоге выиграл Ботва, поставивший «продержится, пока не сойдет с борта»: как выяснилось, он единственный видел меня в грузовом трюме с цепями и оценивал мою физическую форму без романтики.

С коробкой за двенадцатым шпангоутом было проще и хуже одновременно. Проще, потому что там наш отвод с самого начала выглядел штатной ремонтной перемычкой на штатном клеммнике, и снимался он за четыре минуты вместе с любым плановым осмотром. Хуже, потому что перемычка без легенды была просто перемычкой, а с вопросом «кто ставил и по какому наряду» становилась дырой в борту. Мири переписала ей биографию: подобрала в архиве узлового дока ремонтную кампанию двадцатилетней давности, когда на шестерках массово шунтировали клеммники этой серии, и сформулировала мне справку на память, три фразы, которые я мог выдать любым тоном от скучного до очень скучного. «Врать надо экономно», это правило у нас уже было в ходу, «чем больше в легенде правды, тем меньше в ней легенды».

— Итог. — На этом слове Мири закрыла проект. — Если по трапу поднимется человек с чек-листом, у нас есть пятьдесят две секунды и чистый борт. Запиши в раздел… нет. Никуда не записывай. Такие вещи хранят не в журналах. Такие вещи хранят в руках.

Ответа матери я ждал так, что это заметили все, хотя я был уверен, что не заметит никто.

Расчет ледника мы с Мири сделали давно, до суток: мой вопрос про кашель ушел с «Тупика», значит, ответ, если она ответила сразу, догонит нас там же, через петлю, в день стоянки. Все эти дни я жил как жил, стоял вахты, вязал лом, и только к залу связи выходил, по наблюдению Пруля, «как на вахту, секунда в секунду». Пруль, надо отдать ему должное, ничего не спросил. Только в «Тупике», когда мы шли мимо зала связи вместе, он вдруг сообщил, ни к кому не обращаясь, что почта на «Тупике» приходит к четырнадцати, а не к двенадцати, узловые сначала сортируют транзит. Откуда узловой сирота знает расписание чужой почты наизусть, я спрашивать не стал. У него в интернате, подозреваю, была своя арифметика ледника, и по ней ему годами ничего не приходило.

Ответ пришел в четырнадцать десять, день в день с расчетом, и я открывал его так, как открывают результат дефектоскопии.

Она записала его дома, днем, не в смену, и уже это было ответом наполовину: значит, выбрала время, значит, отнеслась. Села ближе к камере, чем обычно, как садятся к собеседнику, с которым разговор, а не сводка.

— Здравствуй, сын. Получила твое. Ишь ты, звуки он ловит, профессия у него. — Она усмехнулась, но глаза остались рабочие. — Ладно. Честно так честно, Форки врать не нанимались. Кашель есть. Давно, года полтора. Свалочный, обычный, у нас в диспетчерской у половины смены такой, воздух у терминала сам знаешь какой, фильтры меняют по квартальному графику, а пыль по своему. Была у врача, не делай такое лицо, была: сказал, профессиональное, наблюдать, работать можно. Таблетки пью, когда не забываю. Все, тема закрыта. Дальше слушай про Зою…

Дальше было про Зою, про лифт, про соседку, которая выменяла кота на аккумулятор и теперь жалеет, не понять только, о ком из двоих, и я слушал это все, а внутри у меня работали параллельно два регистратора, как на разборе: один записывал голос матери, живой, обычный, с усмешкой, второй записывал факты. Года полтора. У половины смены. Профессиональное, наблюдать. Таблетки, когда не забываю.

Вечером, потому что сам не справлялся, я позвал Мири:

— Разбор.

— Разбор. Хорошее: она ответила честно, не стала прятать, назвала срок, была у врача. Это все признаки контролируемой ситуации, и я бы очень хотела на этом закончить. Плохое, и я говорю его только потому, что мы договорились не врать друг другу составом новостей. «Профессиональное, наблюдать, работать можно», это дословная формула допуска, Роджер. Так пишут, когда болезнь есть, но увольнять по ней дорого. Я подняла открытую статистику, которую в прошлый раз не стала. По «свалочным легким» у диспетчеров старых терминалов. Не буду цифрами, скажу выводом: эта штука ползучая. Как усталость металла: годами ничего, а потом событие. И точно так же, как с металлом, все решает, поймают ли на ранней. А ранняя ловится только дефектоскопией, в смысле, обследованием, настоящим, не «был у врача при терминале». Такое делают в Куполе, в центральной клинике. Очередь по квоте, полгода. Платно, восемьдесят кредитов.

— Восемьдесят.

— Восемьдесят. Я знаю, сколько в жестянке.

Я сидел и смотрел на свои руки. За полгода они научились держать вентиль под давлением, кольцо на магистрали и лом на ходу, а что делать с одним кашлем на другом конце тарифной сетки, не знали. Считать пришлось головой. В жестянке шестьдесят два, до конца стажировки набежит под семьдесят восемь, а нужно и на обследование, и на билет, и хватало на одно из двух. Деньги матери значили третий перенос «приеду после стажировки», а обещание, которое переносят трижды, это уже не обещание, а привычка врать с расписанием. Оставался контракт второго механика, и тогда хватало на все, только билет превращался в «отпуск», а отпуск на линии с таким лизингом дают никогда.

— Не сходится ни одна ветка. — Я поднял глаза от рук.

— Не сходится. — Мири не стала смягчать. — С данными по состоянию на сегодня, не сходится ни одна. Но у меня есть процедурное предложение, оно не решает, оно упорядочивает. До конца стажировки две петли. Ответ Тольду, до конца стажировки. Ответ матери можно не решать сегодня: деньги не протухают, решение, протухает. Предлагаю формулу: решаем после последней ведомости, когда все цифры станут фактами. А до тех пор, работаем и слушаем. У нас, между прочим, пациент.

Ночью я проснулся оттого, что за переборкой кто-то кашлял. Сухо, коротко, с закрытым ртом. Я лежал и слушал, пока не понял, что это воздуховод над койкой, который на каждом выдохе борта делает такое сухое «х», и что я третью минуту считаю его такты, как считал бы чужой кашель: раз, пауза, раз. Мири молчала. Она слышала то же самое и была достаточно тактична, чтобы не ставить диагноз ни воздуховоду, ни мне.

Другой пациент, кстати, вел себя тихо. Семнадцатый молчал всю петлю, на всех натяжениях, и Мири честно фиксировала: ноль событий, ветка спит. Пологие развороты Юссы работали, укладка работала, режим «не отпускать» работал. Слово «кости» на борту прижилось окончательно и стало термином: Юсса перед каждым маневром спрашивала «как кости», я отвечал «молчат» или «гудят», и на «гудят» разворот ложился на полградуса положе, без единого вопроса, как будто так и было записано в лоции. Мири однажды посчитала, во что нам обходится эта вежливость: четыре минуты хода на петлю. «Дешевле не бывает. Страховка от того, что не имеет цены, за четыре минуты. Если бы галактика умела так торговать, я бы уважала галактику».

Я даже начал позволять себе думать, что мы дотянем: две петли, потом док, дефектоскопия сектора, которую Тольд внес в заявку, и дальше это будет история про то, как борт поймали на ранней. Про то, как успели.