— Помирились. — Мири, тише гула.

— Мы не ссорились.

— Ссорились. Ты полгода злился на него за то, что он старый, а он на тебя за то, что ты слышишь. Теперь ты уходишь, а он живой. Обе претензии закрыты взаимозачётом. Я оформила это в журнале одной строкой, не благодари.

Я постоял ещё. Потом снял ладонь, и место под ней остыло не сразу: борт держал моё тепло на секунду дольше, чем положено металлу по теплотехнике. Наверняка этому было объяснение. У Мири было объяснение всему, и я не стал его спрашивать, а она не стала предлагать. За полгода мы оба выучились, когда счёт лишний.

Утром я снял с переборки плакат, свернул его в тубус и пристегнул тубус к рюкзаку. Потом сошёл по трапу с ящиком Гейра на плече, рюкзаком, ящиком Ботвы и инструментом Ярне, упакованным в брезент, который Пруль выдал мне со словами «спишу на усушку». Экипаж не строился у трапа: на «Пеликане» не было такого ритуала, и слава богу, я бы его не выдержал. Просто Хеда у конторки не щёлкнула планшетом, Юсса в иллюминаторе мостика подняла руку, не оборачиваясь, Ботва вышел на палубу с полотенцем через плечо, а Пруль проорал из трюма что-то среднее между строевой спасателей и колыбельной. Тольд стоял у люка машинного. Он кивнул мне так, как кивают детали, вставшей на место с первого раза.

Внизу, на стенке, пахло пылью, краном и чужими бортами. Я обернулся один раз. «Пеликан» стоял у четвёртой стенки, старый, в заплатах, с выцветшей птицей у люка, гаечный ключ в клюве, эксплуатация приостановлена до выполнения предписаний. Самый живой борт из всех, что я видел.

В зале связи узла была очередь, в которой не разговаривают, и для меня в ней нашлось послание. Тана. Самое короткое из всех четырёх за полгода: тридцать секунд.

Она сидела дома, днём, ближе к камере, и на ней был старый свитер, который я помнил с детства.

— Сынок. Расчётные дни я по себе знаю, у нас в диспетчерской это праздник со слезами, так что коротко. Знаю я твоё «приеду после стажировки». У нас на Целине половина города живёт «после вахты». Ничего. После какой доедешь, после той и жду. Ты только считай вслух, ладно? Ты когда считаешь молча, у тебя лицо отцовское делается, а он доскональный был, да несчастливый, я тебе доскональности желаю, а того не желаю. Зоя, кстати, замуж вышла. Просила передать, что ты сам виноват и что на свадьбе было невкусно. Всё, работай. Жду.

Пауза в полсекунды, пломба на фразе. Конец записи.

Я стоял в кабинке и смотрел на тёмный экран дольше, чем длилось послание. Мири молчала правильно, тем молчанием, которое стоит рядом и не уходит. Потом, коротко:

— Ответ будешь писать с нового борта. С какого, решается сегодня. Пойдём. Столовая через два причала, а человек со стендом уже сорок минут как перенёс стенд туда. Я же говорила: корреляция не случайная.

В узловой столовой кормили хуже Ботвы, тут Юсса была права, но кормили честно: большими порциями и без прилагательных. Крановый учётчик, которому я в день прихода сдавал ведомость, кивнул мне как своему. Двое докеров за дальним столом посмотрели, наклонились друг к другу, и я спиной услышал слово «лаз». Слух Юссы работал, как всё, что делала Юсса: без огней, точно в створ.

Перед столовой я сделал крюк и достал из рюкзака жестянку номер два: четыре шестьдесят из расчётного листа наконец легли к семидесяти, и капиталы объединились, как выражалась Мири, «в первый и последний раз за отчётный период». Семьдесят четыре шестьдесят. Я подержал жестянку на ладони. Полгода назад она весила три кредита и целую планету надежды. Теперь она весила в двадцать пять раз больше деньгами и не весила почти ничего всем остальным: мост, который я из неё строил, лежал в обломках, а обломки в жестянку не помещались, у них габарит не тот.

— Зафиксировано. — Мири помолчала. — Банку ты держишь так, будто в ней всё ещё планета.

Вербовщик подсел, когда я доел первое. Не подошёл, а именно подсел: со своим стаканом, по-хозяйски и одновременно вежливо, как садятся люди, которые точно знают, что их не прогонят, и всё равно спрашивают взглядом.

— Форк. — Вербовщик не спросил, а поставил галочку. — Стажёр с «Пеликана». Тот самый.

— Смотря что рассказывают.

— Рассказывают многое, я слушаю среднее арифметическое. Полгода на борту шестой серии. Компрессор с наплавленным седлом дожил до конца контракта. Диагноз несущему набору поставлен на слух, за месяцы до дефектоскопии, которую вам, кстати, всё-таки назначили, я читал предписание, у нас в конторе его читали вслух, как поэзию. Плюс аварийная ночь, про которую я знаю две версии: узловую, с огнетушителями и зубилом в зубах, и страховую, из акта. Подозреваю, что правда скромнее первой и лучше второй.

— Правда в судовом журнале.

— Правильный ответ. — Вербовщик поставил вторую галочку, теперь уже вслух, стуком пальца по столу. — Документы покажешь?

Я выложил характеристику. Он читал быстро, но не по-аудиторски: у аудитора глаза шли по строкам, у этого по смыслу. На страховом абзаце он не замедлился ни на секунду.

— Нарушение регламента, вскрытие опломбированных контуров, перерасход аварийного имущества, — прочитал он вслух с удовольствием, с каким читают меню. — У страховых это называется нарушением. У нас это называется вторник. Ты пойми правильно: я не романтик, я вербовщик, у меня план. Но я двенадцать лет набираю людей на ремонтные суда и научился читать характеристики против света. Чистая характеристика после полугода на убитой шестёрке означает одно: человек ничего не трогал. Твоя означает, что ты трогал, и борт жив. Вторую беру. У меня по ней статистика.

Потом он дошёл до последнего листа, до копии, которую я подкладывал под все документы с выпускной практики, и остановился. Впервые за разговор.

— Брасс. — Голос у него стал другой. — Отдельная, от руки. Ты знаешь, что это такое?

— Знаю, что их мало.

— Их не мало. Их штуки. Я видел одну, восемь лет назад, у человека, которого потом три конторы делили через арбитраж. У ремонтников Брасса знают, он у нас два года летал на аварийных подрядах, ещё до твоей академии. Брасс плохих не пишет. А отдельно тем более. Так что давай я перестану делать вид, что взвешиваю, а ты перестанешь делать вид, что ешь.

Он отодвинул мой поднос на ладонь, аккуратно, и положил на освободившееся место планшет. На планшете был контракт. Настоящий, с номером, с печатью конторы, заполненный, я увидел это сразу, заранее: моя фамилия стояла в шапке, вписанная ровным конторским шрифтом ещё до того, как я сел за этот стол.

— Ремонтно-восстановительное судно, дальний подряд. — Буднично, без паузы на эффект. — Должность инженерная, не стажёрская нянька, работа руками и ухом. Оклад втрое против каботажного, я видел твой расчётный лист, не красней, их все видят, это узел. Дорога за счёт нанимателя, подъёмные при явке. Теперь то, что ты спросишь, поэтому говорю сам. Борт стоит на дальнем конце сектора и уходит по графику подряда. Явка через трое суток после подписи. Попутный борт до места отходит послезавтра в шесть утра, место на нём забронировано, тоже за счёт нанимателя. Трое суток, Форк. Это не я жадный, это авария на той стороне сектора не согласовала с тобой расписание. У нас всё ломается по-настоящему. Таких, как ты, мы не штрафуем. Мы вас коллекционируем.

Я смотрел на контракт. Мири молчала, и я слышал, как она молчит: не выжидающе, а по-рабочему, как молчит система, которая уже всё посчитала и ждёт, когда человек догонит.

Трое суток. До Целины было двадцать два дня пути в один конец, я знал это число наизусть, я строил из него мост полгода. Позавчера мост рухнул по деньгам. Сегодня деньги предлагали обратно, втрое, с дорогой за казённый счёт, и я мог бы за два контракта собрать и клинику, и билет, и запас. Всё сходилось. Не сходилось только время: его в контракте не начисляли.

— Читай. — Вербовщик встал за добавкой, вежливо оставив меня одного. — Читай внимательно. Я никуда не тороплюсь. Это у тебя сутки на подпись.

Целина не влезала. Раньше она не влезала по деньгам, теперь не влезала по срокам, и я сидел над чужим планшетом в узловой столовой, с тетрадью, значком и третью мотка изоленты в кармане, и понимал, что галактика опять решила за меня.