Поверх крайней колеи, прямо в мягком песке, стоял отпечаток сапога. Носок смотрел назад. К площади.

Замер.

Колея появилась, когда уходили повозки. Сапог наступил поверх неё позже. Значит, кто-то вернулся уже после ухода колонны.

Медленно выпрямился. Прижал скрывающий глиф к Источнику и потянул нить в Схрон. Отцовское копьё легло в ладонь. Дальше не двинулся. Назад по собственным следам тоже не пошёл. Начал смещаться к западной стене, выбирая другой путь. Шаг. Ещё один. Не спускал глаз с восточного выхода.

— Всё-таки заметил, — раздался голос впереди, от восточного выхода.

Из-за расколотого остатка стены вышел Краст. Знакомый скрывающий глиф соскользнул с его Источника и погас. Только после этого я почувствовал Узел — плотный, тяжёлый, слишком близкий.

На правом предплечье Краста темнела толстая повязка. Рукав над ней был разорван, а стоял он чуть боком, оберегая повреждённую руку. Но смотрел спокойно, почти устало.

Сначала на копьё в моей ладони. Потом на отпечаток, который я успел заметить.

— Я тебя упустил, — сказал он. — Поэтому я и остался.

Краст сделал шаг из-за стены.

— Госпожа сказала, что ты вернёшься.

Узел давил на меня своим присутствием, и Росток у меня в груди поджался. Длилось это пару вдохов. Потом знакомая дуга легла ему на Источник, давление ушло, и напротив меня осталось пустое место в форме человека: ни Источника, ни метки, только сам Краст в десяти шагах, у восточного выхода, между расколотым обломком стены и колеёй, по которой ушла колонна.

Мой глиф глушил метку, а его прятал его целиком, вот только разбираться с этим было некогда. Он не спешил, и за эти несколько вдохов в голове успело пронестись всё, что я знал о нём и о себе. Ничего из этого не радовало.

До западной стены было больше тридцати шагов открытого песка. По краям площади тянулись провалы, осыпи и кладка по пояс, а где-то за западной стеной, в сотнях шагов, в каморке с одной дверью сидели ребята.

Источник после пилюли и сцепки был заполнен чуть меньше чем наполовину. Всё, что я мог противопоставить Узлу — это усиленный Звериный Срез, и на площади его не хватило. Я тогда пробил его защиту и распорол предплечье, а Краст даже не упал.

Сектант стоял ко мне чуть боком и я заметил как на щеке у него темнел синяк от ладони Мейны. Повязку на правом предплечье намотали толсто, в несколько слоёв, и сквозь верхний уже проступило бурое. Руку он держал согнутой и прижатой к телу, одежда была в пыли и засохших брызгах, на рукаве болтался вырванный клок ткани. Плакальщики прошлись и по нему. Вес он перенёс на левую ногу, а плечи опустились так, как опускаются у человека, который не спит вторую ночь.

Устал, ранен, унижен при своих людях и брошен здесь один, пока остальные направились к Переходу. Всё это я видел, и всё это ничего не меняло, потому что он оставался Узлом, а я пятой ступенью Ростка. И он понимал это лучше меня. В его взгляде не было спешки охотника, который боится упустить добычу. Так смотрят на шмыга, забившегося в угол норы: бежать ему некуда, и можно не торопиться.

Краст сунул левую руку за ворот и вытащил что-то на шнуре. Косточка. Чёрная, трёхгранная, длиной с мизинец. На кость она походила только формой, а блестела, как обожжённое стекло, и внутри, под гранями, лежали тонкие прожилки серого. Шнур был пепельный, такой же, как тот, что я снял с Мелта.

Он положил её на ладонь. Пепел под гранями дрогнул и потянулся к ближнему краю, ко мне, и меня кольнуло. Глиф лежал на Источнике плотно, метка молчала, я проверил это ещё по дороге к площади. А пепел всё равно указывал на меня. Впрочем, Краст видел меня глазами и мог повернуть кость так, как ему было нужно.

Он прижал ближнюю грань большим пальцем. Часть пепла осталась под ним, остальное вытянулось тремя тонкими полосами к западному краю, и внутри глухо стукнуло. Раз. Пауза. Второй раз, слабее. Третий был едва различим, будто кто-то постучал ногтем через стену.

— Трое в той стороне, — Краст повёл подбородком на запад. — Один почти не двигается.

Внутри всё провалилось. Тавр и Варис с открытыми метками, и Сарн, у которого её не было вовсе. Если кость видела Сарна, значит, она искала не только метки, но и Источники… даже сквозь стены и камень. И тогда мой глиф, который я всю дорогу берёг и прижимал к Источнику, был для неё пустым местом. Спрятаться от неё не мог никто из нас.

Если это правда.

Верить Красту на слово значило самому сунуть голову в петлю. Он видел Сарна у пролома, видел Тавра на осыпи и понимал, что раненого потащили на запад. Сказать «трое» и «один почти не двигается» мог любой, кто днём смотрел на площадь. Кость могла качнуться у него на ладони так, как он хотел, а стук внутри мог быть чем угодно.

Вот только обычную метку дальше двухсот шагов не почувствуешь, и камень глушит её почти целиком. До каморки было дальше, а стены там в два моих роста. Либо кость действительно видела больше, либо Краст разыгрывал для меня представление, и узнать, что из этого правда, можно было только одним способом.

— Выбор у тебя простой, — бросил Краст, сжимая кость в кулаке. — Идёшь сам, и туда я не пойду. Побежишь, я перестану тратить на тебя ночь и схожу за ними. Их я возьму быстрее.

— Если ты их чувствовал, почему сидел здесь? — спросил я. Ответ меня не интересовал, мне нужно было ещё несколько вдохов.

— До первого света я ждал бы тебя. Потом пошёл бы за ними.

Выходит, если бы я остался в каморке, если бы решил, что проверять площадь незачем, Краст пришёл бы к нам сам, с костью, которая видит сквозь стены, к единственной двери, заложенной камнями изнутри? Он взял бы нас всех, как шмыгов в норе, и никто бы даже не успел толком проснуться.

Я шёл сюда проверить, не оставили ли сектанты кого-нибудь позади. Оставили. Выходило, что пришёл я правильно, только от этого было не легче.

Отсюда следовало и остальное. Если кость настоящая, погоня Красту была не нужна. Ему незачем меня догонять: достаточно идти следом, держать направление и ждать, пока я выдохнусь, собью ноги и сам лягу где-нибудь у стены. Раненому Узлу, который на каждой технике рвёт себе руку, такая охота подходила лучше любой другой. А после того, что сделала с ним Мейна, ему, наверное, и хотелось, чтобы она длилась подольше.

— Можешь бежать, — сказал он, будто услышал. — Дай постарайся и удиви меня ещё раз…

Шалх… Верить ему или нет? Может он на это и расчитывает, чтобы сам вывел его к нашему убежищу. Но драться с Узлом означало лечь здесь. Оставался третий путь, самый дрянной из всех, но единственный, который хоть что-то менял. Настоящая кость или нет, без неё у Краста остались бы только следы, а рвать их в руинах я умел неплохо.

Он держал кость открыто, в левом кулаке, опустив другую руку вдоль тела. Угрозы от меня он не ждал, и понять его было можно: Росток против Узла. Ещё пару вдохов назад я и сам бы в такую угрозу не поверил.

Под правой ногой лежал камень с кулак, выбитый из кладки ещё днём. Подцепил его носком и пнул Красту в лицо. Попасть не рассчитывал. Когда он полетел, то воздух перед Крастом уплотнился в мутную плёнку, камень ударился в неё и отскочил в сторону, как от натянутой кожи, но вместе с плёнкой на полпульсации поднялась раненная рука рука, и левый кулак с костью ушёл от тела.

Этого я и ждал. Рваным Шагом сорвал ритм, ушёл вбок и сразу вперёд. Копьё шло низко, почти по песку, и в последний миг задралось вверх, к кулаку. Наконечник должен был лечь поверх шнура, прижать его к обломку стены и сорвать.

Краст успел. Кулак облепило той же плёнкой, только плотнее, и копьё отбросило так, что в запястье отдало до самого локтя, но кончик всё же зацепил шнур. Тот натянулся струной, кость выскочила из кулака и закачалась у Краста на пальцах.

На палец бы глубже.

И тут по мне пришёл удар сбоку, длинный, будто рука у Краста вытянулась на лишние три шага. Метил он в опорную ногу. Я ушёл, и там, где только что стояло моё колено, песок взлетел фонтаном, а под ним хрустнул камень. Второй удар пришёлся бы в больное плечо, если бы я не подставил древко. Копьё чуть не вырвало у меня из пальцев. Третью атаку Краст направил вообще не в меня: обломок стены справа раскололся, и кусок кладки высотой по пояс лёг поперёк пути, которым я собирался уходить.